Зайцев бьют

Стоял ясный сентябрьский день. Солнце, как говорится, заливало все светом и, обнявшись с багрянцем осени, улыбалось ярче обыкновенного. Лиственные деревья как будто выпрямили свой стан, обнажая кривизну ветвей, а елки и сосны пышнее ощетинили свою одежду.

Несколько человек охотников приехали в глухую деревню на облаву.

Уже не один час гулили, визжали, ревели, шишкали, свистели загонщики в отъемистом хвойном мелколесье и на травянистых буграх, заросших сеткою березы, ольхи и можжевельников. Волна людских голосов, потрясая воздух, отдавалась дребезжащим звуком в ушах и колебала вялые листья, изредка обрывавшиеся от веток. И вся эта гикающая толпа людей, продираясь сквозь кусты, ударяла палками землю, деревья и поднимала стон движением ног, терзая природу. Охотники то и дело стреляли. То робко, то уверенно трещали с разнообразными промежутками на разные голоса выстрелы.

Наступил час завтрака. Охотники собрались в чистенький домик на краю села; какие-то рогульки украшали карниз крутой крыши домика, а под ними за свесом крыши прибит был лосиный рог. Посреди чистой светлой горницы стоял длинный широкий стол, на котором расставлены были сыры, колбасы, патентованные консервные продукты с иностранными надписями о необходимом употреблении их путешественниками и туристами, жареные цыплята, икра и много других яств, которых хватило бы на всех жителей села. Солнце приветливо освещало бревенчатую стену комнаты и переливалось цветными огнями на граненых пробках бутылок. Царившая долгое время тишина этой горницы оживилась смехом, оживленным говором, спором и выкриками охотников. И как тревожно было в лесу от загонщиков, так шумно было в этом домике от охотников. Груда ружейных чехлов, блестевших металлом замков и глянцевитостью кожи, заполнила целый угол комнаты; расставленные по стенам ружья грозно и предательски смотрели отверстиями вороненых стволов.

Егерь Петр, заведовавший домом и охотничьими угодьями, с нетерпением дождался охоты, всегда сулившей ему огромные подачки, в особенности, когда в охоте принимали участие двое богачей из купечества, платившие ему наградные за какие-то особенные, желаемые или оговоренные выстрелы. Этот Петр, или, как звали его охотники, Петух, шалел обыкновенно после охоты от массы цветных кредитных билетов, полученных им как-то случайно, будто незаконно.

Петух стоял у двери, в то время как охотники закусывали; он улыбался остротам и шуткам, подчас не понимая их, улыбался, потому что господа смеялись; ему надо было всем угодить, и он боялся хотя бы на секунду отлучиться из комнаты, чтобы не упустить чей-либо вопрос, чье-либо предложение.

— Барон, — обратился длинный рыжеватый господин в костюме бутылочного цвета, с расширяющимися к концу пальцами жилистых рук, к маленькому человечку в сером просторном, как мешок, костюме с кожаными пуговицами, — вы все практикуетесь?

Барон, приседая, вскидывал ружьем в предполагаемую цель и от движения краснел и кряхтел.

— Раз! — хрипло прикрикивал он, вскидывая ружье и скользя пальцами по спуску; — два! — хрипел он опять, делая то же.

— Что же, дублет? — вновь спросил тот же рыжеватый господин.

— А вы как думаете? — ответил барон, тупо улыбаясь, — конечно! — и он еще больше сгибался и был похож на обезьяну; в промежутках он садился верхом на стул, кладя ружье на колени и намазывал на хлеб толстый слой икры. — Нет, нет! Я вина не пью, это хорошо дома, — быстро отклонил он предложение рыжеватого господина.

— Напрасно, — медленно и уверенно сказал рыжеватый господин, — если б вы выпили этой марсалы до последнего загона, вы, наверно, не пропуделяли бы того тетерева.

— Вы думаете? — ответил барон, морща лицо и усиленно моргая. — Посмотрим!

Рыжеватый господин налил себе большую рюмку вина и, выпив ее, вновь обратился с вопросами;

— Барон, зачем это вы практикуетесь? Ведь ружье само ложится на замшевую вставку вашего плеча; если б у меня была подобная принадлежность туалета, я не сделал бы сегодня позорного промаха по куропаткам.

— Вы думаете? — вновь сказал барон, поднимая брови и морща свой выпуклый узкий лоб, — а я думаю наоборот.

— Петух, — крикнул барон, — налей мне чаю, дай сюда пустой стакан — столько чаю, а остальное кипятком.

— Эй, Петух! — позвал круглый белокурый лысый господин в серой, как овца, мохнатой фуфайке, в которой тело его было похоже на клубок шерсти, а голова на арбуз. — Что ж, Петух, — продолжил он, — дублета-то сегодня не было: второго тетерева я пропуделял.

— Никак нет-с, — ответил Петух, — только в руки действительно второй не достался, а только он так книзу и пошел, где-нибудь до Настасьинского ручья упавши.

— Ты стало быть считаешь это дублетом?

— Так точно, разве ж это промах, коли из птицы от выстрела перья фурчком летят; чуть бы поближе, и на раз был бы!

— Убедил, — медленно проговорил круглый господин и шлепнул Петуху в приготовленную ладонь трехрублевку.

— Что теперь будем гнать? — спросил Петра высокий молодой человек с тонкими чертами лица, небольшими усами и аккуратным пробором, заходящим в ползатылка; длинные его руки очень ловко лавировали между закусок, рюмок и легко доставали желаемое, не мешая никому и не задевая попутных предметов. Он встал, переставил покруче к стене ружье, которое можно было узнать, как принадлежащее ему, по длинной тонкой ложе, и посмотрел на Петра.

— Ах, вы меня, Виктор Васильевич, — откликнулся Петух, быстро подходя. — А вот: Егорово болото погоним, извольте посмотреть — в окно видать; этот уголок, что в выгородке, откинет (и он по стеклу окна провел уголок пальцем), а от озимого поля все заберем; номера — вон там, за болотом, где лес начинается, повыше, там, по кряжу чистое место; вся птица туда полетит, потому в поле ей некуда, а тут масса птицы — ягодное болото.

— На какие номера птица пойдет? — разом спросили толстый господин в фуфайке и смуглый брюнет с раздвоенною бородкою и карими маслянистыми глазами.

— Тут больше по средине, — ответил Петух, — так что должно птицу стрелять третьему, четвертому и пятому номерам.

— Браво! — вскрикнул барон, — мой номер четвертый.

— Мой пятый, — сказал рыжеватый господин, — мы будем критиковать друг друга.

— Эн, гуси летят, — сказал Петр, — можно бы стрелять.

Охотники схватили ружья и выбежали на улицу. Через край села высоко летели гуси, построившись треугольником. Выстрелы заставили их сбиться в длинную нить, которая то выгибалась, то вновь натягивалась. Долго еще слышалось их визгливое гоготание, и долго на выстрелы лаяла на селе чья-то собака.

Тонкие облака быстро затягивали небо; они рыжели, закрывая солнце, отливали золотом, редея, и вскоре покрывались новыми мутными слоями; быстрое движение облаков будто прекратилось, когда все небо задернулось ровным серым покровом. Охотники торопились сделать как можно больше загонов до дождя. Зайцы выбегали по несколько штук сразу; между охотниками завязалось пари: кто больше убьет в загон; ставились крупные суммы. Тетерева грузно вздымались и быстро пролетали над деревьями; куропатки трещали неуловимыми движениями крыльев и, вынырнув из-за кустов опушки, качаясь в воздухе, мчали свои округлые пестрые тела. Петр бегал, орал на загонщиков и успевал по окончании загона раньше других подходить к тем из охотников, которые больше стреляли или делали выгодные для него выстрелы.

Стал накрапывать дождик; редкий, мелкий и тихий в начале, он вскоре превратился в упорную сетку дождя, глухо шептавшуюся в листьях деревьев и трав. Потемнели крыши построек; село посерело. Крупные капли дождя мерно и учащенно щелкали с крыши по ступенькам охотничьего дома.

Охотники, закутанные в непромокаемые ткани, разместились в тарантасы и уехали к поезду. Две телеги, нагруженные зайцами, следовали за ними; окровавленные сереющие тушки с переломленными болтающимися ногами вздрагивали от тряски, будто внутри них было что-то живое.

Петух сидел в столовой охотничьего дома, доедая и допивая господские остатки. Загонщики гурьбою возвращались по улице; веселые, довольные, они перекидывались шутками. Позади, в стороне от других, шла, заложив кисти рук в рукава и нахлобучивши белый платок к самым бровям, высокая девушка; тонкие дуги ее бровей от этого еще сильнее выделялись; карие глаза сосредоточенно грустно смотрели вперед, а удлиненный овал лица усиливал страдальческое выражение.

Маленькая, низенькая избушка стояла на другом краю села; передняя стенка ее изломом выгнулась вперед, и единственное маленькое оконце, с заплатами лучины на стеклах, казалось, вот-вот сейчас со звоном разбивающейся рамы выскочит на улицу, раздавленное рухнувшими бревнами. Девушка заглянула в оконце, прикрываясь с улицы рукою, покачала головою и взошла на гнилое крылечко.

— Татка, — проговорила она, открывая дверь в избу, — татка?

— Не могу, доченька, все не могу, — послышался слабый голос из серой, как дым, темноты избы.

— Сейчас, татка, засвечу, — сказала она, ища на полочке спички.

— Керосину, доча, нету, — без денег не отпустили; сходи возьми.

— Татка, — ответила дрожащим голосом девушка, — денег Петр Иванович за охоту не дал — за крупы удержал.

— Пускай бы тридцать взял, а гривенник погодил бы, небось от господ получил, — проохал старик...

— Петр Иванович, — умоляюще говорила девушка Петуху, которого застала с компанией за тем же столом охотничьего домика, — сделайте милость, дайте хоть гривенник керосину купить, а тридцать за крупу оставьте.

— Ишь, вы! — ответил с упреком Петух, — сразу отдать не можете. По одежке протягивай и ножки! Сегодня на керосин, завтра на что-нибудь другое. Ты чего ж думаешь, что я в деньгах не нуждаюсь? Еще бы! Много получаю, так много и надо — господ в рваных сапогах не встретишь.

— Понятное дело, — вступился сидевший с Петухом мужик с громадною белокурою бородою и большими серыми глазами, — с баронами да фабрикантами такими в одной рубахе много не поговоришь. Понимаешь, — сказал он, обращаясь к девушке, тяжело моргая глазами и вставая, — понимаешь, подойдешь к ним в одной рубахе, а он тебя спросит: «Ты кто такой?» Вот! — и он закачал головой, как бы говоря: нет, это невозможно, это ужасно опасно, и сел, протягивая руку и кивая пальцем сидевшему по ту сторону стола пьяному парню, прося у него знаками папиросу.

— Петя, — сказал седенький старичок с красивым, как яблоко, румянцем от вина и такою подровненною бородою, будто каждый день его оправлял парикмахер, — Петя, дай ей гривенник, старик у нее совсем ведь не может; я хорошо знаю.

— Н-на! — крикнул Петух, предварительно отсчитав под столом 40 копеек, — все табе назад облавные, ступай! — сказал он строго.

В маленькой разваливающейся избушке засветился огонек. Закоптелые стены такими страшными стали от неровного бледного света. Лицо старика, с глубокими складками от переносицы до угла рта, казалось дочери желтым; большие выпуклые голубые глаза тускло глядели на полинялые иконы. Круглый высоко стоящий месяц бросал в избу перламутровое сетчатое отражение ветхого окна, освещал засыпающее село, умолкшие поля, застывшего в кочкарнике Егорова болота раненого зайца и блестел, как зимою на наезженной дороге, на железнодорожном полотне, по которому мчался поезд со спавшими на малиновых диванах охотниками.

Николай Анатольевич Зворыкин.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *


2 + чeтырe =

hogan outlet hogan outlet online louboutin soldes louboutin pas cher tn pas cher nike tn pas cher hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher woolrich outlet woolrich outlet pandora outlet pandora outlet