Вы, охотнички, скачите…

Старая моя тулочка… Одностволка шестнадцатого калибра, из тех, что в большом количестве стояли на полках в охотничьем магазине на Неглинной. И стоили всего 21 рубль! Я давно мечтал о таком ружьице, хотя рядом на прилавках красовались дорогостоящие красавицы с инкрустированными ложами, с оптическими прицелами. Точно такое ружье подарил мне дядя Павел Дмитриевич, когда я приехал к нему на каникулы. Сказал торжественно: «В знак охотничьего братства!»

И вот отправляемся с дядей по первой пороше на зайцев. Идем без гончака Буяна. Пес лежит в деревянной будке на охапке сена и тонко поскуливает — вчера до крови поранил о вилы лапу.

За деревней сразу потянулся овраг. Пустынно, холодно. Ветер ледяной рукавицей потирает щеки, забирается под рукава. Свистит, будто озорной малец, в стволах ружей. Идем с Павлом Дмитриевичем рядом, рука об руку. Наши шаги «гасят» на снегу редкие крестики-росчерки лапок сорок, галок, ворон. И откуда они здесь? Обычно с наступлением холодов эти птицы откочевывают поближе к жилью человека, где легче подхарчиться. Ах, вот оно что! Окрестные жители сбрасывают в овраг всяческий хлам, съестные отбросы. В них-то и копаются врановые. В одном месте мы ненароком подняли целую стаю. Птицы темной тучей взвихрились в небо и полетели в озимые поля, унося на крыльях ледяной шелест.

Полчаса спустя выходим к редкому осиннику. Возле трухлявого пенька дядюшка садится на корточки, снимает овчинные рукавицы. Большим пальцем руки указывает на сметки беляка, по всей видимости, недавно оставленные на снегу:

— Есть, Колюнька, заяц! Есть! — лицо Павла Дмитриевича сияет, но глаза слезятся. И тут впервые за последние годы я совсем по взрослому заметил, как сильно дядюшка сдал. Бесчисленные метки-морщины, седая недельная щетина… Старичок-лесовичок, да и только! А ведь, казалось, еще вчера был крепким и веселым. Он всюду брал меня с собой. Весной, после ледостава, ловить щук на Мере, слушать вальдшнепов на лесных вырубках за Семеновским угором, понимать красоту окружающего мира, которая дается нам с детства даром и которую не купишь потом ни за какое злато-серебро.

Всхлип одинокого кулика, вздох кочкарников под широкими ступнями сапог, аромат подсыхающей сосновой коры, зорька на горизонте, набухающая алым брусничным соком — всего этого я, конечно, не мог почувствовать в каменном мешке двора огромного города. А здесь, в гостях у Павла Дмитриевича, до такой сказки было рукой подать. И всякий раз сладко замирало сердце.

Да-а, восемь десятков прожитых лет начинают сказываться.

Вскоре мы под молодой елочкой подшумели хорошо вылинявшего беляка, Павел Дмитриевич выстрелил и… мазанул с пятидесяти метров. Картечь срезала ветку-домовушку, жильца же и след простыл. Дядюшка переживал неудачу, как юноша измену любимой.

— Колюнька, надо было тебе стрелять, — стонал старик. Хотя и понимал, что этого нельзя было делать, — я брел сзади.

Потом мы подняли еще двух беляков. Но для выстрела они были слишком далеко. Так и пришлось проводить зайцев завороженным взглядом.

Короткий ноябрьский день тускнел, осинник терял свои краски, только из-под тонкого снега дурманяще пахло полынью. На ходу, возле оврага, разрядили и зачехлили ружья. Но у стога сена, в виду деревни, призадержались, дядюшка достал из рюкзака пачку «Примы», чиркнул спичкой. И вдруг из-под стожка, будто в издевку, свечой сиганул беляк! Не глядя друг на друга, мы уткнули носы в воротники. А заяц, вертлявый заяц, знай себе, петляя, катился в сторону поля и прямо на глазах таял в поздних сумерках.

Молча вошли в деревню, вползли на крыльцо. Дядюшка истопил печь, нажарил полную сковородку картошки. Достал банку соленых груздей, выпил стакан самогонки: вытащил из-под кровати трехрядку, сохранившуюся еще с войны, принялся теребить лады. Песни были старые — о золотых деньках, о молодецкой удали... Наконец, голос старика окреп, зазвучал по-молодому. Только однажды, дойдя до «трех сосен на Муромской дороге» дядя не выдержал и сорвался в плач.

В полночь повалил снег — густой, заячий. Я не спал, лежал на печи, прислушивался к тишине. В затуманенной голове все вертелся стишок из старого школьного учебника:

Сидит, сидит зайчик,

Сидит зайка серый

Под кустом,

Под кустом.

Охотнички едут,

Едут-скачут в поле

Во пустом,

Во пустом.

— Вы, охотнички, скачите,

На мой хвостик поглядите.

Я не ваш,

Я ушел.

Наш зайчик тогда тоже ушел. И я совсем не жалел об этом. Намного жальче было старого охотника…

Николай Красильников, г. Москва

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *


3 + дeвять =

hogan outlet hogan outlet online louboutin soldes louboutin pas cher tn pas cher nike tn pas cher hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher woolrich outlet woolrich outlet pandora outlet pandora outlet