Вольная

Проблем с кличкой не существовало. Сашка долго разглядывал висевшую на стене карту Союза. Всякие там: Байкалы, Амуры, Бураны и прочие — заранее, как избитые, отпадали. Хотелось чего-то нового, свежего. Глаз, бегающий по Западной Сибири, перескочил на восточное побережье России, и — вот оно! Аян! Есть! Аян! И больше — никак.

В то лето, обильное на урожай шишек, белка была повсюду. Аяну было пять месяцев от роду, когда на очередной прогулке по лесу он нос к носу столкнулся с бельчонком-несмышленышем. Тот мгновенно взлетел на разлапистую ель и, усевшись на спасительной высоте, сердито зацокал на собаку. Аян зашелся в истерике. Слишком возбудимый по натуре, он прыгал на ствол, пытался уцепиться зубами за нижние ветви и жаловался на весь лес о том, как ловко его провел маленький рыжий проказник. Сашка остался доволен. Смущала лишь безудержная страсть собаки во время облаивания, строго критикуемая экспертами-кинологами. «Ничего, — успокаивал себя охотник, — со временем подрастет — остепенится». После встречи со зверьком Аян стал галопом носиться по лесу, уходя в широкий и долгий поиск. Порой, приходилось даже подавать сигнал свистком, чтобы щенок не терял контакта с хозяином. Теперь в разных уголках леса можно было услышать азартное взлаивание, не прекращающееся до подхода обожаемого напарника. «Смотри, вон она сидит. Ну сделай же что-нибудь, чтобы я смог, наконец-то, вцепиться в ее загривок.» Сашка видел мучения пса и решил ради закрепления успеха — одним-единственным отстрелом нарушить покой лесных обитателей. Следуя книжным рекомендациям, он позволил Аяну хорошенько потрепать тушку, но, когда протянул руку с одновременным строгим окриком: «Брось!», кобелек, не выпуская добычи, отбежал в сторону. Потом — за елушку. У Сашки хватило ума остаться на месте, не броситься вслед за ослушником, однако голос его сорвался на крик: «Нельзя! Брось! Ко мне!» В следующий момент у натасчика екнуло в груди, ибо прежде послушный питомец разом превратился в сущего бесенка; озираясь на окрики, вороватой побежкой отправился в густой хвойный подлесок. Сгоряча Сашка чуть было не пульнул ему вслед. Но удержался.

Спустя час, когда молодой охотник жаловался на свою горькую судьбину домашним, к его ногам, как-то виновато приседая, по-сучьи виляя из стороны в сторону бедрами и метя хвостом, подвалил стервец. Хозяин, ты уж прости меня, не утерпел». Слегка раздутое брюшко и местами покрасневшая белая шерсть вокруг пасти указывали на то, что сейчас было совершено самое страшное преступление для охотничьего пса, караемое суровыми промысловиками только смертью. «Выдрать! — было первой мыслью, — хотя, что это теперь даст? Ладно, пока посадим на привязь, а дальше — видно будет». На работе, в ответ на сообщение о проделках питомца, опытный Лева лишь покачал головой: «Очень плохо! Ты теперь больше белку не отстреливай — не искушай собаку. Придет октябрь, повезешь кобеля в Лохту, там что-нибудь придумаем. Может, от обилия дичи он потихоньку успокоится». Оказалось все наоборот. Аян носился по незнакомому лесу, как оглашенный, пропадая, иной раз, по часу. Не успевшие остыть к утру ночные заячьи наброды приводили его в трепет, а частые беличьи посорки наталкивали на сладостные воспоминания о вкусной и здоровой пище. Первый же отстрел показал, что ничего не изменилось. Пес словно терял в тот момент голову. Вкус теплой беличьей крови действовал на него, как наркотик, и он уже ничего не мог с собой поделать. Вечером, сидя в натопленной избе за чаем, Лев вынес приговор: «Попробуй последнее средство. Привяжи к ошейнику метра три лески ноль-пять и, когда подойдешь на облай, наступи на нее ногой. Да заранее выломай хворостину. Леска кобелю при поиске не помешает, зато ты удержишь его от бегства при попытке скотинничать. Ну, а с хворостиной сам знаешь, что делать, не особенно ее жалей». «А, если не поможет?» «Ну, тогда пускай он у тебя на диване живет».

Ох, как же был благодарен Сашка за мудрый совет! В точности выполнив указания своего наставника, он с ликованием увидел после нескольких уроков, как кобель, чуть вздрагивая от команды, бросал тушку, опасливо косясь на приготовленный прутик. Через пару дней тренировок вся молодая лесная поросль уже оставалась нетронутой за ненадобностью. Однако восторг оказался преждевременным. На смену белке пришла пернатая дичь. Сбитого вальдшнепа Аян не особенно трепал, утку игнорировал, но к семейству куриных воспылал любовью. Подшумленный собакой рябец после выстрела не успел еще коснуться земли, как был подхвачен разинутой пастью и в мгновение ока исчез в густоте чапыжника. Лишь отдельные перышки, медленно кружась, словно первые хлопья снега, мягко опускались на поникшую бурую траву. «Все! Убью, гада!» В сердцах Сашка даже пальнул зарядом вверх в отчаянной надежде вернуть собаку. Когда дымящийся окурок после нескольких нервных затяжек был только придавлен каблуком, стервец высунул голову. Раскаянья в его наглых глазах и осклабившейся морде не наблюдалось. Один хвост метелил сухостойные стебли крапивы, а весь облик выражал довольство: «Ну, хозяин. спасибо, накормил». Упругая хворостина с пятью отростками в навершии, впитав в себя весь Сашкин гнев с остервенением гуляла по белому крупу мерзавца. Тот выл и винтом крутился на коротком поводке. Экзекуция длилась, пока рука не устала. Всю дорогу домой пес шел у ноги, вяло опустив хвост долу, и изредка взглядывал на хозяина. На следующий день Аян был наказан: посажен на привязь в запертом сенном сарае. Слыша, как люди с ружьями поутру спустились с крыльца, но его с собой не берут, Аян через дверь умолял простить ему все прегрешения, каялся, лил слезы. Сашка был непреклонен, в тот выход Володьке — третьему члену команды — сказочно подфартило. Такое случается раз в жизни. В одиночку, без собаки он подозрил и добыл проходную куну. Шкурить ценный трофеи он самостоятельно в лесу побоялся, — не хвататало опыта, а потому к вечеру принес его целиком в избу и кинулся в ноги Лексеичу. Мех был хорош! Белая мездра говорила о закончившейся к зиме линьке, а густой остевой волос на свежеснятой шкурке при встряхивании переливался ровными волнами. Сашка даже с некоторой завистью поглядел на эту красоту и с сожалением подумал, что, вот, почему его четвероногий напарник вместо того, чтобы жрать сбитую дичь, не может найти ему нечто подобное. Вот был бы дома триумф! А, впрочем... Тут в голову пришла мысль. Он завернул остывшую кунью тушку в тряпку и убрал в свой походный рюкзак. До утра. В заболоченный, с кочкарником и выворотнями, еловый лес он пришел, когда уже совсем развиднелось. Привязав собаку за корневище поваленного то ли старостью, то ли бурей великана, Сашка, скрывшись с Аяновых глаз, начал с помощью шеста и веревки вести потаск тушкой вчерашней куницы в стороне от своего следа. Потаск прерывался, перескакивал через колдобины, кочки, забирался на еловые стволы — в общем, вел себя так, как должен был вести себя живой зверек. Наконец, под вопли оставленного кобеля, пройдя уже метров двести, натасчик перекинул шнурок через невысокий сук, подтянул к нему тушку и закрепил бечевку.

«Вот — вот — вот — вот! Давай — давай — давай — давай! Ищи — ищи — ищи!» — Сашка азартно похлопывал ладонью по тому месту, откуда он начал потаск. Аян засуетился, ткнул мордой в мох, крутанулся и резво пошел по следу. Через минуту он был уже под тушкой, вертелся вокруг дерева и все никак не мог понять, куда подевался этот незнакомый объект, оставивший такие интересные запахи. Финальную часть контрольной работы восьмимесячный кобелек выполнил на «пять». Хозяин, взявшись за шнур, подергал тушку — в ответ раздалось сначала повизгивание, а затем был отдан настоящий хороший голос. Прогремел выстрел и холодный трупик куницы, еще не долетев до земли, был перехвачен зубами. Секунды спустя, по команде: «Брось!», пес выпустил добычу, еще раз понюхал и взглядом спросил: «Ну, теперь правильно? Ты доволен?» На сердце помягчало. Дело оставалось за малым. Еще в городской квартире при сборах в поездку Сашка лелеял мечту добыть с помощью собаки краснобрового мошника, которого до сей поры брал только на токовище, да и то лишь дважды. Он, закрыв глаза, ясно, как на картине, представлял себе усевшегося под сосной или осиной с задранной кверху белой мордой пса, тихо и аккуратно подлаивающего лесного красавца-князя мохового болота, в возбуждении переступающего мохнатыми лапами по прогибающемуся под тяжестью птицы спасительному суку. Звучит выстрел и, глухарь, безжизненно раскинув упругие крылья, гулко ударяет в лесную подстилку. В тот день случилось почти по-загаданному. Едва наш охотник ступил на край клюквенника — обширного с озерцами болота, разъединившего надвое лесной материк, как впереди, вне выстрела, тяжело поднялись на крыло один за другим семь огромных петухов и потянули через материковый бугор в сторону озера. Аян резво подхватился было за ними. Сашка следом. Пройдя с полкилометра бором, услышал: с кроны шумно сорвался петух. «Черт возьми?! Что же кобель-то молчит?! Где он?!» Тишину осеннего леса разрезал далекий одинокий взлай. Потом еще и еще. «Быстрее туда!» Лес понемногу редел, уступая место покосным полянам. Вот тракторная сеновозная дорога. Скоро уж берег озера будет. Как-то странно, что осторожные птицы ушли на такое открытое место. Лай все ближе. Да вот и сам кобель. Своей белой шубой виден издалека. Вертится под группой невысоких сосен. Лает азартно, без перемолчек. Как бы не спугнул такой напористостью. «Но где же петухи? Огромным черным птицам в редких соснах не укрыться. На одной их них вполдерева виднеется какой-то нарост. Что-то для глухаря маловато, да еще вниз с сучка свисает непонятный предмет. Белка что ли? Боже ты мой!»

Куница, вжавшись телом в нетолстый сучок, злобно посверкивала бусинками глаз то на собаку, то на подошедшего охотника. Аян загнал ее на отдельно стоявшее дерево, уйти верхами с которого было невозможно. Сердце из груди — вон. Сверкнула опаска: «Как-бы кобель в азарте не порвал драгоценную шкурку — лучше привязать». На поводке Аян зашелся истошным воплем, когда после выстрела куница стукнула о землю, миновав его клыки.

Спички ломались одна за другой, сигарету в губах лихорадило. Наконец, придя в себя от свалившегося на него счастья, Сашка отвязал собаку, дал из рук потискать пушистого зверька. Затем достал из рюкзака кусок колбасы — весь свой дневной провиант — и протянул другу. Тот понюхал, но от пережитого волнения есть не стал. Тогда Сашка обнял его двумя руками за шею, прижался к мохнатой морде и поцеловал. Аян в ответ облизал теплым влажным языком многодневную щетину, сунулся в нос, в глаза, а Сашка все сидел на земле, слегка раскачиваясь, и лопотал: «Ну, Аянушка, ну, голубчик, ты мой, ну спасибо, вот удружил». Все прошлые грехи были прощены и забыты. Разом.

Александр Акимов

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *


8 − = сeмь

hogan outlet hogan outlet online louboutin soldes louboutin pas cher tn pas cher nike tn pas cher hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher woolrich outlet woolrich outlet pandora outlet pandora outlet