Волчий колдун

Ты тринадцать картечей козьей шерстью забей... А.К.Толстой

Про то, чтобы ехать на какую-то волчью стажировку и осваивать охоту с флажками дядя Миша Пластинин слыхом не слыхивал, духом не ведал ни в правлении охотобщества, ни в конторе охотинспекции, сколько ни торчал там, хотя, по сути дела и по долгу службы, именно руководство обязано было озаботиться волчьим вопросом еще в 70-х годах двадцатого столетия, изыскать средства на красный кумач, шнур и все остальное, вплоть до катушек-барабанов и включая автобусные расходы, подобрать из числа желающих кандидатуру и послать стажироваться у опытных окладчиков. Увы, Россия именно та страна, когда, если верха ничего не могут и не хотят делать, кроме как грызться за призрак былой кремлевской власти, будто московское боярство лихолетья смутного времени, то все начинается стихийно снизу «от земства», будь это первое ополчение Прокопия Ляпунова, или второе — Минина и Пожарского, или война с волками в обезлюженной российской глубинке конца второго, начала третьего тысячелетия от рождества Христова.

Испоганил окаянный двадцатый век Русь-матушку со всеми населяющими ее народами, а особенно ломал-корежил кормилицу нечерноземную деревню и центральные области, реформировал, укрупнял, перестраивал, приватизировал и, изуродовав хуже ярого ворога, ушел в небытие; расхлебывайте дальше без меня, мол, я «хотел как лучше», а волки, дескать, дело десятое.

Волки волками, а поначалу все уперлось в красный материал. На лозунги-транспаранты, праздничные шествия, на обивку гробов — пожалуйста! Все фонды. На волчьи флажки — ну нет и все.

По себе сужу. Загорелся я как-то одно время флажковой блажью. Шил на швейной машинке для лисьих охот, тянул и тянул нескончаемую нить, будто паук-арахна*, мотал на специальные барабаны, свалив все домашние дела на супругу с грудной дочкой на руках. Пошли в ход старые и почти новые наволочки, пододеяльники, кумачовый флаг, который, внемля квартальному, отец прибивал в канун октябрьской и первомая над воротами, матюгаясь непременно сразу на двух языках. Я обошел всю родню, соседей, друзей, знакомых, выпрашивая хоть какое-нибудь красно-кумачовое старое тряпье, радуясь даже лоскутам пионерских галстуков. И смех и грех, раз моим «трофеем» оказалась легкомысленнейше-соблазнительная дамская ночнушка из прозрачного оранжевого нейлона с кокетливым разрезом снизу по это самое и даже чуточку выше, отороченная умопомрачительными и откровенно-погибельными для мужского пола кружевами, источающими тончайший запах дорогих духов. Изрезал-искромсал и ночнушку, с согласья супруги, но все равно материи не хватало.

Я ходил мрачнее тучи, бука букой. Пропадали мои лисьи охоты с недошитыми флажками. Спасибо комбинатовскому художнику Роману. Выпили, поговорили по душам и он доверил мне ключ от чердака заводоуправления, разрешив драть все старые, выцветшие от времени плакаты. Я надрал материи как раз на два километра флажков, но не смог одолеть и сотой части этой плакатно-кумачовой империи. Громадный «двуспальный» рюкзак и два крапивных мешка с надраным «сырьем» плюхнулись чуть не на голову-замдиректора Бориса Сергеевича Авдонина, стыдливо отворачивавшегося от попыток любого мизерного хищения спецсобственности, когда я весь в мелу, сизячьем помете и аксельбантах паутины, копившейся со сталинской эпохи на забытых лозунгах, спускался по чердачной пожарной лестнице.

После уж, Роман пошутил, когда я возвращал ему волшебный для меня золотой ключ от чердака с клондайковскими запасами красного кумача:

— Аха-ха! Зачем рвал на лоскуты? Ты бы лучше развесил целиком по лесу. От одного «Слава КПСС» все волки замертво попадали бы и стрелять бы не пришлось. Ой не могу! Ну, и чудик ты, Бикмулла! Где только таких делают? Еще бы парочку заказать на всякий случай! Аха-ха! Приходи еще...

Те же трудности с красным материалом почти одновременно со мной, или нет, чуточку пораньше на сезон, испытывал и дядя Миша Пластинин, мой сосед по родительскому дому. Так же поил водкой заводских художников-халтурщиков на том предприятии, где работал плотником, так же экономил гробовой кумач, так же обдирал старые, обсиженные голубями, «Пролетарии всех стран, соединяйтесь», найденные на пыльных чердаках, отмачивал в бочке с водой, отстирывал от плакатной гуаши, полосовал по размеру 35×15 сантиметров и шил на синтетический шпагат через каждые 75 сантиметров.

Кое-какие книжки и журнальные наставления по волчьей охоте, взятые на прочтение из моей личной охотничьей библиотеки (дядя Миша отродясь не выписывал охотничью периодику), давали первоначальное представление о флажении волков, но все это требовалось воплощать в жизнь в полевых условиях. Одно дело зворыкинский Федулаич (у дяди Миши Зворыкин выговаривался как Зверыгин), или козловские статьи из «Охоты и охотничьего хозяйства» (№№ 1-2 за 1974 год), читанные на дремотно-уютном диване в домашнем тепле после миски щей и чашки индийского чая, другое — заснеженные леса и поля с уходящей все дальше и дальше волчьей сакмой**.

Транспорта поначалу не было никакого. Лыжи. Ноги. Спина. Ветер в лицо для бодрости. Как-то раз, соседским делом, зайдя по дружбе к Пластинину оценить новую конструкцию облегченной катушки, я вскинул на ремень один волчий барабан флажков и чуть не сел от тяжести посередь двора. С ума сойти! Целый день на лыжах с таким весом, плюс ружье, патронташ, да и поесть-попить в сидоре надо таскать — на голодное брюхо много не находишь.

Один мой давнишний приятель детства сунулся было в пластининскую бригаду, походил денек и проклял все на свете. Привели к вечеру под руки будто невесту к венцу. А поздоровше меня считался в мальчишеских драках, да и видом крупней. Словом, не для него оказалась флажково-окладная эпопея, хотя в прочих охотах это признанный «автократор и самодержец», к которому многие норники идут за советом и еще кое за чем, ну, а егеря только взвывают негодуя: Пымаем!!!

Кряхтел Андрей Яковлевич (попросту Яклич), волоча на горбу катушку с флажками, нервничал-недовольничал брат Иван, хмурился Пал Кондратьевич Жуков, готовый обрушиться лавиной желчной злости и обложить хлесткими матюгами и самих волков, и «в лыжу мать», и самого искусителя Пластинина, и «катушки ети», и всех святых страстотерпцев-великомучеников, угодивших на этот календарный день. Угрюмились, супились Лазарев с Демидовым и совсем ушел в свои подсчеты Валерка Боровский.

Два километра с хвостиком лисьих флажков, лично у меня, были размещены на трех облегченных барабанах-катушках собственной выдумки, где было «съекономлено» на весе все, что возможно и даже более. Даже деревянные оси я умудрился сделать полыми. Легкие. Сухие. Не катушки — Соколовские гитары! Пластинин, посмотрев, засомневался в прочности, но я поставил их на попа и посидел на каждой. И то, Снопков с Асюниным, кого я соблазнил лисятничать со мной в компании, поносив по катушке поверх рюкзаков всего один день, взвыли едиными устами, отказались от дальнейших охот:

— Такая охота — кара Господня за непочтение родителей. Больше не сманивай, не пойдем.

Я срочно навербовал себе новых волонтеров-компаньонов и продолжал свои охоты, наплевав на все прочее с высокой колокольни. Но охота с флажками не из легких. Пока обойдешь круг, пока обрежешь еще один, калькулируя входные и выходные лисьи стежки, уж и время за обед. Пока зафлажишь оклад, глянь, уже сумерки мглистого от мороза зимнего дня. Сделаешь поспешный загон — сматывай на катушки свое драгоценное тряпье до темного темна под мигание колюче-студеных звезд, если не хочешь остаться без флажков, а они в снегу, обмерзли, на катушки не умещаются, выпирают, будто тесто из квашонки. И это всего лишь два километра с небольшим! Пластининцы таскали на себе все восемь километров, да и ходили намного дальше. Как тут не хмуриться и не кряхтеть.

Звери по сопредельным районам рыскали, а за стаей с полной волчьей выкладкой упорно таскалась бригада. По словам Пластинина, шнурами с флагами можно было обложить не только Великую Китайскую стену, а дотянуться до Луны, да и ее попутно обтянуть флажками. И все это пока впустую.

Как-то раз, снова привел уходившуюся вусмерть ораву волкобоев в отцовский дом в селе Никольском ночлежничать. Даже ужинать не стали, повалившись спать кто где. Не спал лишь Михаил Николаевич. Достав общую тетрадь, он стал писать в нее обо всем, что случилось в нынешнюю охоту: погода, температура воздуха, снег, тропа, ветер, откуда, куда и как вел волчий след, почему звери легли на дневку не там, где ожидалось охотниками, а совершенно в другом неподходящем лесочке, как тянули флажковскую линию, где стояли стрелки, откуда шли загонщики и пр.

Николай Андреевич, отец Пластинина, увидев сына с тетрадью и ученической ручкой, закашлялся, заперхал смехом:

— Никак бумагой вздумал бить волков, Мишк?

Так и пошло-поехало. После каждой неудачной охоты раз за разом, приходя с «волкодрома», записывал все до мелочей в свою знаменитую «волчиную» тетрадь под насмешки родителя:

— Хе-хе. Мы без бумаги волков били. Ну-ну, валяй, пиши губерния, тетрадь все стерпит. Может, новый способ и измыслишь — как бумажкой волка одолеть. Ты, сынок, чем бумажки, лучше санки смастери по лыжне, а то так и будете на себе таскать катушки. Экая тяжесть, коню возить, а не охотникам.

Послушав отца, смастерил легонькие саночки-нарты, на которых тянули по лыжне катушки и прочную кладь, кроме ружей, однако некоторые «волкобои» отсеялись сами по себе из-за тяжких переходов и пустопорожних охот. Вместо выбывших пришли новые, горя желанием вписать в свой охотничий формуляр волчину, под влиянием журнальных публикаций. Волчьи «тренажи» дали в конце концов положительный результат, подтверждая суворовское изречение «тяжело в учении — легко в бою». Помогла и осмеянная Николаем Андреевичем общая тетрадь с подробными записями о всех охотах.

Успех грянул неожиданно, подобно грому средь зимы. Обошли, обтянули под Григорьевкой днюющую стаю в короткий зимний день. Утром встали на указанные Пластининым номера, послав в загон Яклича с соседским парнишкой, взятым в селе. В итоге — семерых обложили, семерых и взяли. То-то было радости! К ночи вернулись в Никольское в груженой волками, катушками и стрелками коробицынской машине. Когда внесли в избу ружья, когда вернулся со двора выходивший глянуть на битых зверей Николай Андреевич, только тогда, крякнув, признался:

— Зря я над тобой и твоей тетрадью смеялся, Мишка. Больше не буду. Молодец!

Журнальные наставления не всегда стыковывались с полевой практикой. За короткий зимний день, даже располагая коробицынской машиной, не успевали прогонять весь цикл охоты. При всем старании не вписывались во время, чтобы обойти — офлажить и отстрелять в один и тот же календарный день. Приходилось оставлять волков в окладе и бить зверей наутро, терзаясь мысленно за линию флажков — а ну как кто-нибудь смотает... Народ, что и говорить, стал чересчур «уносливым», но Бог миловал.

За все время окладничания лишь раз смогли обложить волка-одиночку полутора катушками флагов в небольшом острове среди полей и взять под вечер этого же дня, а так как в книгах: обойти, зафлажить и тут же стрелять — не складывалось во времени, хотя и Коробицын, директор АТП, был членом волчьей бригады, да и помощники кое-чему научились.

На жеребьевку, так хорошо расписанную в литературных рассказах и комарово-сидоровских акварелях на цветных вклейках в старых журналах «Охота и охотничье хозяйство», время не тратили. Стрелков ставили по способностям. Кто лучше стреляет, того на лучший лаз. Докажешь свой стрелковый талант на второстепенных номерах, тогда ближе к центру, а то и на главный угодишь, на самом входном следу. Ворота-разрывы во флажках на стрелковой линии, упустив несколько зверей, оставлять перестали, номера располагали снаружи флажков. Волк, стронутый загонщиком, тычется во флажки, ища выхода, идет параллельно линии и в таком положении его лучше бить в бок, чем выходящего из глубины оклада мордой на стрелка. Практика охоты показала, что идущий вдоль бечевы зверь будучи «промазанным» или слегка раненым, уходит чаще всего в оклад (хотя были и исключения), тогда как битый на подходе, мордой к флажкам, в случае промаха уходит, очумев со страха, через шпагат. Если ставить стрелков внутри круга на 25-30 шагов от бечевы, то остается след человека. Волк, ищущий выход из смертного круга, натыкается на след, шарахается назад в окладную крепь. Поэтому, мало смущаясь, не особо мудрствуя, совсем по-дилетантски, стали ставить стрелков снаружи флажков в нескольких шагах от нее. Получилось раз, второй, третий, а после уж так и стали ставить стрелков «по Пластинину», с внешней стороны оклада.

После каждого удачного или неудачного загона, пока стрелки галдели и перекуривали, «стравливая пар», пока сматывали флажки на катушки, пока волокли и грузили еще неостывших зверей в кузов машины, окладчик, как самый главный мозговой центр, ходил и ходил но следам, восстанавливая перед взором ход зверей от лежек до самой картечи. Снег показывал все тайности почище самолетного черного ящика с самописцами. Боязно серому, а все одно подойдет сторожко, переламывая самого себя, метра на два — на три, ткнется, хватит нюхом страшный человеческий запах, вспятит, скакнет в сторону и крадется дальше, ища выхода. Так и выходит под ружейную картечь на номера, расположенные в полветра и непременно снаружи линии.

Народ в бригаде случался всякий, но стереотипом поведения у всех было пагубное, прямо-таки патологически-маниакальное стремление зайти внутрь круга. «Брак подобен осажденной крепости, — говорили древние арабы о семейных узах, — кто внутри — жаждет выйти, кто снаружи — тот рвется войти». К волчьим флажкам, обтянувшим смертный для зверей круг, эта пословица подходит как нельзя кстати, особенно к тем, кто снаружи, т.е. к охотникам.

Один стендовик и сильнейший стрелок по тарелочкам не послушал окладчика, поставившего его снаружи флажков. Едва Пластинин ушел ставить других стрелков по номерам, спортсмен самовольно вошел в круг, дал след, встав шагах в тридцати от бечевы. Сам, мол, с усами! Замаскировался и не увидел вышедшего на него волка. Бил впопыхах по мелькнувшей серо-желтой тени. Обзадил, легко ранив, и зверь, не разбирая куда и как, шарахнув от страха жидким, рванул через красную линию и был таков. Эта зверюга не признавала в дальнейшем флажковый барьер. Скандалу и ругани после облавы было много, но это бесполезно, как мертвому клизма, — волк ушел.

Пришлые «волкобои» еще туда-сюда, Бог с ними, но старик Жуков, на что уж опытный волчатник, и то раз опростоволосился. На все у него свое поперечное мнение по типу, «стрижено-брито» и «гусли-домра». Белых халатов не признает. Повесит меж кустов белую простынь, будто ширму в палате реанимации, и ждет за ней зверей. Сам в черной фуфайке. Залез вдобавок в оклад, наследил. Волки вдоль бечевы и выйди на него с тыла. Ткнулись в жуковский след, метнулись от спины Кондратьича назад в окладную крепь и, Митькой звали, — прости-прощай! Только бесполезный картечный дуплет, да ветер вдогон...

Так, с досадными случайностями и дошли до ума, набрались опыта. Бригада прославилась в Кузнецком районе, выезжала и в сопредельные районы области: Сосновоборский, Городищенский, Никольский и всюду успех. В одну зиму взяли двадцать два волка. Стали из зависти сколачиваться и другие бригады волчатников, но до пластининцев им было, как до луны пешком.

У одной бригады с самого начала и вездеход, и «Буран» были, но волки уходили от этой механизированной оравы раз за разом, не давая даже обойти себя, а Пластинин со своими знай себе волков бьют да шкуры сдают! В чем дело? Хотя заглазно и собирались ухарски «утереть нос Мишкиной бригаде», а пришлось-таки идти на поклон к дяде Мише:

— Выручай, Михаил Николаевич! Поехали с нами, покажи на месте что и как.

Поехали разбираться. Те, как повадились на лосиных охотах кружить по проезжим квартальным визиркам, так и тут думали так же.

Сразу обнаружилась первая ошибка. Волки, бывает, ложатся на слуху, не обязательно в глубине леса, а так, на окраине почти. Притом гарь и шум от двигателя, В том, что волк любит входить в любой квартал, отъем, остров и т.д. с угла, убеждался на практике не раз. Зверь и из оклада норовит уйти именно в этом месте, если линию где-то повели под углом. И на это указал конкурентам. Очертание оклада должно быть без резких переломов и углов, округло-плавным.

Где нынче зверь ляжет на дневку — начал угадывать по погоде, едва выйдя на крыльцо в предрассветье. Скажет Пластинин: сегодня лежит в мелочах — и лучше не спорь с «колдуном» (заглазно Николаевича стали уважительно звать колдуном). А всего-то дело в «волчьей тетради», где были записаны для себя мельчайшие подробности прошлых тренажей на былых бесконечных «волкодромах». В сильный ветер, например, стая избегает ложиться в старом бору, а только в мелочах или болоте. Бор шумит, мешает слушать. В тишь, в мороз, волк не любит лежать в березняке или осиннике. Холодит. Зато в старых соснах с молодым хвойным подлеском теплее. Пока режет круг, пока флажит с помощниками оклад, примечает места возможных звериных лазов. Знает приблизительно, как и на какие номера будут выходить волки. Раз, ставя одного стрелка на самый основной номер у входных следов, шепнул: «Не зевай, будешь стрелять по двум сразу». Так и вышло. Первой из оклада шла волчица (ее след он заметил на скидке), за ней переярок. Тот удачный дуплет не оплошавшего охотника упрочил славу «колдуна», хотя дело всего лишь во внимательности и наблюдательности, лесном взгляде на вещи, которым отличаются настоящие следопыты от праздношатающихся с ружьем.

Волк перед дневкой прячет след подобно зайцу. И в пяту может сдвоить и сметку сделать. Было как-то, взяли ходовой след стаи. Через некоторое время волки стали пропадать один за другим, будто улетали по воздуху. Если новичок в волчьих охотах, то и не сообразишь, что это всего-навсего скидка. Старается приземлиться где-то за елочкой или валежиной на все четыре лапы, «в точку» — шапкой можно закрыть! После скидки обычно и ложится неподалеку. Дальше тропить нельзя — подшумишь.

Обрезали круг для верности и, не обнаружив выходного следа, зафлажили. Наутро загон, стрельба. Взяли четырех. Пятый, матерый, прополз-таки под флажками там, где они тянулись высоковато через ветровальную сосну. Прокопался до самой хвойной подстилки, насорил на снегу, но ушел из смертного круга, благодаря оплошности окладчика-стажера, что флажил противоположный «рукав» оклада.

Флажки, чтобы надежней держали зверя, нужно при домашней перемотке в летнее время прыснуть дегтем, сыпнуть нюхательного табаку или нафталина (кстати, и от моли). Но самый-самый изысканный «букет» дает человеческая моча. Не моча — волчья «парфюмерия»! Вернейшее средство. За лето флажки набирают дух, лучше держат волков.

Дядя Миша не жаловал лишь застолий с выпивкой, ни под каким предлогом. Ни до охоты, ни после. Не тая своих секретов ни от своих, ни от чужих, требовал лишь беспрекословной дисциплины, то есть где определили тебе номер, дали «рубеж обороны», там и стой, пока не снимут после охоты, но изредка случались «злоумышленники», которых так и тянуло внутрь флажков, как зайца под гончими мимо своей лежки. Приходилось на ходу подчищать огрехи компаньонов.

Просился, изнылся прямо, Купцов охотник, чуть не всю зиму: поставь да поставь, чтобы по волку стрелять, на хороший лаз. Издоньжил-таки. Ладно, быть по сему. Случилось, обложили под Монастырской у медвежьих ям, там где вышка, трех волков. На следующий день буран теплый с мокрым снегом (как раз на 23 февраля). На номерах Киселев, Демидов, сам Пластинин и Купцов. В загон послали Лазарева. Купцов был определен на номер возле старой кубатуры полусгнившего хвороста на самом входном следу. Окладчик встал чуть подальше, шагах в семидесяти у березы-вилчатки, росшей с одного края. Номера, как всегда, снаружи оклада. Ослушался Купцов, нарушил уговор, зашел внутрь круга, как его все равно намагнитили. Пластинин, видя такое, ворочать назад самовольщика не стал, времени уже не было. Лазарев подал голос, тронул зверей — будь что будет! Взведя курки знаменитого ружья с коккерильными стволами и держа про запас еще два картечных патрона, увидел пару зверей, выходивших как раз против кубатуры хвороста, где должен был стоять Купцов. Наткнувшись на человеческий след, волки скользнули в сторону березы-вилчатки, где таился главный окладчик. Задний зверь шел, чуть не лежа головой на крупе переднего. Хлесть-хлесть в первого и второго, почти сдвоенным выстрелом, выкинул гильзы из казенников, успел заложить новые патроны — катит еще один по следам первых двух. Увидел битых, лежащих, будто рукавица на рукавице, волков — верхний еще хвостом подрагивал — опешил, подставившись боком, и тут опять хлестнула картечь из благородного коккериля. Как стоял зверь, так и повалился мордой в снег; не дернулся, не вскинулся, не зарычал по-книжному, не посмотрел «полным ненависти лютым взглядом», как любят украшать свои репортажи-публикации заезжие корреспонденты районных газетенок-сплетниц. Умер сразу. Наповал. Купцов волосы на голове рвал после, как волков стащили в общую кучу: «Как рукавицы сложил на припечке» — говорили после участники той охоты, а Купцов получил хороший урок о дисциплине и повиновении старшему на охоче, да толку от этого... Еще когда бил Пластинин картечью третьего волка, когда подошел к горячим еще зверям после сигнала «отбой», скользом подумал: «Не к добру такая удача, что-то случится».

И случилось. Союз развалился после Беловежской трепотни новоиспеченных «презентов-президентов», цены взбесились, бензин подорожал. Ехать не на чем и не к чему. Волчьи шкуры стали никому не нужны. Чиновники кинулись прихватизировать все что можно и нельзя, парализовались конторы заготживсырья (повставали даже кожевенные заводы). До волков ни государству, ни заготовителям, ни барыгам стало абсолютно никакого дела. Какие там к черту премии? Кто их в ту пору планировал выплачивать? Корабль российской государственности в очередной раз с времен Гостомысла трепала жестокая буря и никакие думы, никакие фракции, никакие Черномырдины, Чубайсы, Явлинские и Жириновские даже ведать не ведали о вспышке численности волчьего поголовья.

С той монастырской облавы февраля 92-го сложил Михаил Николаевич катушки с флажками на подмостье в сарае — и все. Затихли, заглохли и другие бригады, у которых тоже пошло было дело на лад. «Овчинка выделки не стоит». За эти годы много воды в Труеве утекло. Умер Яклич, схоронили Жукова, недомогает Демидов, ушел в коммерцию Боровский, стареет сам Пластинин, заваливая на вторую половину седьмого десятка прожитых лет. Словом, разбрелась, истаяла знаменитая бригада, а волки за эти годы размножились, обнаглели, рвут что ни попадя, вплоть до человечины, снова и снова доказывая тугоумным политикам-аналитикам, что Россия своей огромностью и неустроенностью обречена самой историей оставаться волчьей резервацией и неважно, какой век на дворе: век Ивана Даниловича Калиты или век Сталина, век Александра Первого или век Путина. Кого пожирать обнаглевшим серым «санитарам»: одинокую девчушку из ПТУ, доехавшую до проезжего пока еще для автобусного сообщения села и добирающуюся с последнего рейса через заснеженные поля-перелески до полумертвой лесной деревеньки к разъединственным родным — бабушке и мамке (дед умер, отец спился); или плохо прибранное трупье в горячих точках локальных конфликтов и этнических междоусобиц; княжьего гонца с тайной грамотой, мерзлых гренадеров Наполеона или беглого бериевского зэка. Грянула очередная «волчья эра» пока идет людская смута с неустройством.

Пока писались эти невеселые реляции, на родине Михаила Николаевича Пластинина, в селе Никольском, волки сотворили очередной набег: в середине октября, в самый Покров, порвали двух бычков из стада тамошнего акционерного общества на глазах безружейных пастухов и порезали всех овечек у не бросившего обезлюдевшую Григорьевку одинокого лесника Куприна Петра Ивановича. Брат Пластинина Иван с гончатником Генкой Степашкиным сидели несколько вечеров в засаде, но волки не явились на «поминальную тризну». Им пока хватает гончих, перехваченных на гону, и копытной животины — как дикой, так и домашней. Если волчьи дела пойдут и дальше таким «макаром», то не миновать, по примеру времен гражданской войны, и Великой разрухи после нее, вновь привлечь к борьбе с волками воинские части или охотничьи команды, созданные при гарнизонных советах, но на это снова понадобятся средства и красный кумач, которого в России уже не так-то просто купить даже за реальные деньги.

 

* Арахна — смертная женщина, занимавшаяся ткачеством и посмевшая соперничать с богиней Афиной. С досады, после ничейного результата состязаний, Афина превратила Арахну в паука. Его удел всю жизнь ткать паутину. До сих пор «арахна» — иносказательное обозначение паука, а специалист по паукообразным, называется арахноведом. БИК.

** Сакма — тропа, след. Отсюда сакмагоны — засечные сторожа на пограничье московского государства. БИК.

Анвяр Бикмуллин.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *


пяTь + = 9

hogan outlet hogan outlet online louboutin soldes louboutin pas cher tn pas cher nike tn pas cher hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher woolrich outlet woolrich outlet pandora outlet pandora outlet