Весна священная

Спал, чувствуя время. Мысль о том, что меня ждет, сразу и легко сбросила остатки сна. Все было под рукой еще с вечера. Одеваясь, поправляя сбрую уже возле костра, я смотрел на звезды и вдыхал весну. После холодов, мартовской промозглости с тревожным шумом качающихся берез, с постылым хрупом ночных заморозков — пошло тепло. То настоящее тепло — после него нет возврата. Колесо года двинулось и покатило. Сейчас ночь и все замерло, тихо, но каким звонким и лучезарным был день. Весна. Весна священная. Солнце за день высушило и до прищура засветило все — радостно и беспокойно. Жалко каждую минуту. И это беспокойство во всем и у всего — у почек осины, в день вылупившихся, у белой ветреницы, заполнившей собой все закутки, у вальдшнепов, звучащих уже в утренних сумерках, на фоне не перестающего тетеревиного гуля. Жизнь во всем — в придорожных лужах, отороченных купами мясистой калюжницы, в полетах первых лимонниц, в выползших и впитывающих в себя тепло гадюках на сухих, как порох, кротовинах. Все вопрошает — достоин ли? Смогу? Успею ли? Все успокоится чуть позже. И уже под покровом листвы все потечет по руслам жизни. Но сейчас в начале — неизвестно, тревожно. Весна. Весна священная. Услышал вальдшнепа. Не может быть! Ночь. Но он прошел прямо надо мной, монотонно повторяя свою весеннюю песню. Я улыбнулся: «Эко тебя, милый, разбирает?! И тебе не спится. И тебе тревожно не успеть».

И мне тревожно. Седая моя голова, но так и не принес я ни одного глухаря с весеннего токовища. Не складывалось. Уходила охота. Никак не давалась. Отпуск попадал ...на осень. Весной попасть в мои родные севера редко удавалось, а если и удавалось, то погода такие фортеля выкидывала, так ощетинивалась в эту короткую неделю! Как по злому року после отлыжки налетал ветер, возвращая снег, промозглость марта с шумом, треском, падением сучьев, неуютством бивачной жизни. Мы перебирались к теплу, поближе к кухне нашего псковского ангела-хранителя тетки Вали с ее кашами, ушицами, пирогами, да русской печью. И делали ставку на тетеревиные тока. Спасал в те весны меня тетеревиный ток! Вот этим чертушкам любую погоду дай — все нипочем. Петушиная натура их тут проявляла себя в полной мере и во всей красе. В любую мряку на моей благословенной Пузанихе знал я — будет охота! И если под утро засыплет снегом — хорошо! Встань, отряхнись и будь уверен! Внезапно и радостно в нужную минуту как кто то откроет сифон паровой машины — шипанет тетерев токовик и загулькатит Пузаниха, такой концерт развернется! Час назад и не думал ты и не гадал. Такую свадьбу вкрутят эти синие с белым подбоем, с бровями-ягодами красавцы — будь уверен! Да так, что и ружье забудешь. Сам себе говоришь: да погоди, погоди! Вот сейчас еще чуток посмотрю. Сколько раз — поиграют-поиграют, глазом не успеешь моргнуть, а они уже утекли метров за шестьдесят. И тут уж молишь, чтобы вернулись на свой точек, избитее местечко с палым пером. Да! Хоть камни с неба, а тетерев играть будет — как на работу выйдет — хоть часы сверяй.

В семидесятых тетерева было много везде — на полях возле сел, по дороге на мох в мелком березняке. На самом мху, на клюкве, я видел стаи птиц до пятидесяти голов. И с непривычки, как человеку степному, виделись они мне как стаи лысух. И помню, как ошарашено я глядел в свои девятнадцать лет, как эти «лысухи» рассаживались на мелкие березы, с шумом крыльев пытаясь загнуть их вершинки.

Долгие лета я ходил и не ведал, что от моей осенней охоты и глухариные тока рядышком. Перейди по камушкам через Локню-речку и увидишь, пройдя через молодое краснолесье, как раскинулся-разлегся великий мох. Не чета моему осеннему, где еще юношей добыл я свою первую тетеру и рябчика. Знал я его, как родной был тот мошок! Думал: и нет в мире лучше того мохового болотца. Вокруг него был ручей ольховый — без сапог не сунешься. Но не подлый ручей — дно твердое, кореньями сцепленное. Пройдя по колено, я выходил на простор, пахнущий гоноболью, молодой сосной. Это запах сидит во мне и будет со мной до смертного часа. Запах здоровья, свободы, счастья! Сколько ж тот мошок дал нам охоты!! Знала наша хозяйка пошли на мох — топи печь, доставай чугунки.

Томленого всю ночь в русской печи тетерева не всяк удостаивался, а кто едал тот не забудет — предостойнейшая пища.

А вот глухарь висел в наших сенцах редко. В разных местах были мы за день: и на мху и возле реки, но нашей стороне был черный лес. И кто б нам подсказал, что на мельнице перейди реку и попади в сосновые бора. Там его вотчина. Но шли годы, и нам хватало наших разведанных мест. Появились сеттера пойнтера — помимо тетерева стал доступен осенний вальдшнеп, бекас

И тут как будто Господь оставил нам на сладкое! Как в старину говорили «на послевкусие». Подарочек драгоценный-нежданный — встречу с Кудрявцевым — Местным, молодых лет исходившим округу как следует.Славка был племянником нашей хозяйки всем хорош не жалован ей был за одно  бабник, ходок, многоженец. Мы на это сразу закрыли глаза. Он то и разрушил миф, что глухаря мало.

Удивился, что, блуждая столько лет по его родине, мы так и не увидели знатного, для него события — глухариного тока. Была осень. И Славка горестно повторял: Эх, кабы весна! Эх, кабы весна! Переживал. Мы внимали, а он рассказывал, рассказывал... про свою весну.

Желательно дождаться дней уже теплых, когда в обеденный час уже хочется походить в одной рубахе. Знают охотнички, как в эти дни начинают играть вальдшнеп, селезень, которого во всех лужах понатыкано. Тетерева в деревне слыхать. Вот дни, когда надо во весь дух ломить на глухариный ток. И не на один день, а харчей брать на неделю. Никогда жалеть не будешь. Пожить неделю весной в лесу... святое. Да и тут проруха может случиться. Главная опасность такой погоды, если ток в чернолесье — вся птичья мелочь уже на местах!. Дрозды обсиделись распарованы, к вечеру — «на себе рубахи рвут». Не отстают ни зяблики, ни синицы. Звенит черный лес. Хороши эти песни, да только если ты не на глухарином току, да если глухарь зачал еще по темноте. Чуть припозднился, то будешь, растопырив уши, ходить в этом утреннем перезвоне, как перед праздником, среди колоколов, на заутренней, пока на подслушанном с вечера месте с шумом, грохотом поднимется твой вожделенный с пепельным горлом. И только мелькнет, уже разогнавшись через зеленую тюль черемухи...

И на моем веку так было, на десне в переторгах — поздно запел глухарь. Лес уже весь сиял и звенел. Поздно я услышал, и он не подпустил. Сорвался и подался на мох.

И подумалось: какая ветреная, невозможно капризная эта охота. Злился я: да что же это такое?! Да почему?! Да где же она классика? Да что я, юродивый какой-то?! Да это же невозможно- столько факторов должно сойтись! Погода без ветра. Отсутствие дроздов и всякой другой мелкой порхающей и поющей твари, от прущих гормонов становящихся просто лешими дудками. Обижала охота — все делали, что нужно — и на подслух шли, и шум садящихся слышали. А к утру ветер поднимется, березы заходят своими стволами, да так что ветки трещат. Все пропадом Холодно в палатке — не угреешься. Одна думка: хоть бы не задождило. Не шла охота. При этом мы лишали себя тетеревиного тока — далеко Пузаниха. И тяги вальдшнепа миновали нас — не хотелось шуметь возле токов. Вот так и просидишь дня три. Нет охоты!!

Раздосадуешься да и махнешь опять на тетеревиные игрища, а вечером на тягу. Хорошо! А душа саднит: голова твоя седая, а не одного глухаря под его весеннюю песню ты не принес с токовища. А что осенних брал — не идет в счет. Не приобщился, не познал, не вкусил, не посвящен.

От Скандинавии до Охотского моря — как люб охотнику глухарь. Весь!!! От орлиной головы, с его мощным, восковым клювом в метах сосновой смолы. Черной, как смоль, шеи, будто присыпанной пеплом костра, бронзовой груди, похожей больше на дорогой доспех. Черной бородой, спиной цвета лесных бочагов, настоянных на янтаре осенней листвы, до хвоста, из восемнадцати мечей-пластин, и упругих маховых — ножей — разновеликих и самой тонкой работы Такому крылу подвластно согнуть любую ветвь, прорезав любую чащу, вырвать хозяина и понести его над вершинами самых высоких елей над вершинами самых высоких сопок. Не надо большого воображения — крыло глухаря напомнит вам о рыцарских турнирах, о японских мечах, о холодном оружии самых изысканных форм. И есть разница — взять глухаря осенью в чупыге облетевшей малины на закрайках гари или взять «весной священной» на току охотой правильной, зная место, сходив вечером на подслух, а утром, услышав песню, молясь и напряженно контролируя каждое движение и звук, слушая свое сердце в ушах, заставить себя начать ход, и с каждым прыжком все больше и больше трепетать, боясь подшуметь, боясь что очередь свистящих, звенящих звуков превратится в редкий тревожный — щелчок, молить, чтобы песня не замерла и полилась вновь. А потом под эти звуки, под шум собственного сердца высмотреть этот древний рубленный силуэт! Этот силуэт был знаком героям эпохи Рюриков, Владимира-Мономаха, картин Васнецова, Буриана. Кто из них побрезговал бы этой великой птицей даже тогда, когда леса кипели от дичи. Разве не дивились они тогда этому исполину птичьего царства. Во времена, когда для пашни, ненадежной тогда, отвоевывали они у леса каждую пядь, во времена, когда рождались они в лесу, жили и умирали. Только в таком лесу, в таком чистом пространстве могли жить те исполины. Птицы, и под стать им — люди. Оно, это пространство, возвышает эту охоту. Во мне оно, как мера чистоты, почти стерильности. Лес. Русский лес!!

Я в лесу один. Моя дружина спит крепким, непробудным сном в деревне, в десяти километрах от моего бивака. Спят крепко. Приехали вчера в обед. Встретились со Славкой. Год не виделись с нашим северным проводником, товарищем по охоте, для детей наставником. Как ему было весело с ними! Все, что знал, показал. Всю северную охоту поведал. Я ему был уже не так интересен. А вот посвятить отроков он вызвался с рвением. Славка шил им дыры на сапогах, показывал, как готовит на костре вальдшнепа, суп из рябчика, как делать манок на него. И сам был рад без памяти, ушедши на неделю от хозяйства. Он ушел в свою юность, почти в послевоенные годы, когда, живя в Леготе, на хуторе, кормил семью, еще мальчишкой охотясь на лосей, а если хватало пороху и дроби, то хаживал по тетеревам и рябцам, коих было в то время пропасть. Спал под небом, уходя из дома километров за тридцать. И до сей поры горелости на его куртки обозначают только одно — самые холодные ночи, проведенные им вне дома, когда он спросонок потихоньку, но настойчиво подгребал скрюченное жилистое свое тело к утренним углям.

Ну и как было моим ребятам нанести ему рану и не выпить изрядно со своим наставником. Обиду учителю моя свита не нанесла. Все было вчера на столе, все, что аккуратно заворачивалось в степи, было выложено без утаю. Но и надсадились хлопцы. Молодые — пройдет! Славку жалко! Ничего. Старый хрыч отойдет тоже, не впервой. А еще говорил — пойдет со мной. Мечтатель! Но я рад, что урезонил себя. Не тот был день на дворе, чтоб застолье править. Да еще, голова моя, седая, но так и не принес я на бивак ни одного глухаря с весеннего токовища! От этой мысли стакан мой на столе так и остался кверху дном. И в самый разгар свадьбы я уже шел по знакомой дорожке, в день приезда, и кричать мне хотелось от радости. Такая Пасха вокруг меня была! Шагал не налегке, загружен под завяз, взяв все свое и не свое. Хлопцы все равно будут. Уже в обед засуетятся завтра — погоду-то увидят. Лагерь разбит в нашем месте, они его и ночью найдут, хотя место скрытое. Через три часа я был в лагере, натаскал веток, наладил покосившийся стол кинул спальник на лапник. Вечером постоял без ружья на тяге. Тяга была отменная — тридцать шесть вальдшнепов были в небе. Роскошь! Но это потом, потом... Спать!

Вспомнив, что меня ждет, я легко откинул полог палатки. Погода замерла, ничего не поменялось. До глухариного тока хода — два часа. В четыре я должен быть на месте. Я иду по залитой лунным светом поляне, ноги сами нащупывают тропиночку. Она спокон века набита, притоптана зверем, рыбачками, ягодниками. Звук от тропиночки легкий, пробковый, торфяной. Как нога ушла в сторону- начинает звучать трава. Сразу слышишь потрескивание веточек. Ты опять нащупываешь ногой нужный звук. Сунешься туда, сюда. Опять нашел. Славка показал лет десять назад. Да идешь быстро. Освоил науку эту, только вначале кажется невозможной. Зашел в ручей. Знаю, что через пятнадцать минут будет легче. Пошло движение воздуха и запах гоноболи. Здравствуй, Батюшка-Мох! Сердце радостно забилось! Простор мха, движение воздуха, напоенного весной, ноги, мягко утопающие в вате сфагнума между клюквенных кочек. Кто не знает, что такое моховое болото, жаль мне того! Мало я ему объясню на словах. Я всовываю ногу в мох. Делаю лунку, из нее набираю пригоршню воды. Пью. Я на Псковщине! Вот только теперь я на Псковщине, ставшей мне второй родиной. Еще в девятнадцать лет стала она важным и знаковым местом моим, на всю жизнь. Села, люди, пейзажи, обычаи, рассказы — как это все не похоже на лесостепь! В каком же это было контрасте! Люди, как гномы, лесные духи. Действительно открытые — то, что есть на душе, то и на лице. Если вспылят, редко и по делу- то тут же пожалеют, тут же забудут и не вспомнят. Сколько прошло событий, людей — пасечников, пастухов, механизаторов, священнослужителей, их женок, перебирающих клюкву, бруснику, грибы, встречающих и провожающих своих городских детей волнительно и самозабвенно.

Я уже иду спокойно, никуда не спеша, по пухлому мху, между молодых сосенок. Я успеваю. Я знаю, где токовище. Это ток деда Мишки. Пасечника, кабанятника Виноградова. Жена нас до сих пор встречает. Деда уже нет. По рассказам Славки именно дед Мишка, дородный человек с большим простодушным лицом, сутулый, с большими руками, показал ему эту охоту, ему, еще школьнику в классе восьмом. А уж от Славки спустя много лет этот ток достался мне и моему старшему сыну. По рассказам деда Мишки, а потом и Славки (они не могут ошибиться) мне нужно дойти до озера по тропе, взять по-над ним двести шагов, уже там отойти от озера метров на сто, и там, не шелохнувшись, встать. Это и будет ток.

Я иду беззвучно по подушке мха. Ни одна птица тут не подаст голос Дрозда и мелочи тут нет. Даже вальдшнепа на мху не услыхать. Кряква дала качку. Озеро уже близко. Пошли сосны перекрученные, метра по три. Это уже ток, его края. Небо светлым звездным куполом, как какой-то линзой накрыло меня. Я вдыхаю мох. Я нахожусь в самой стерильной обстановке, в коей я когда-либо был- сфагнум, сосна, гоноболь, неимоверная чистота воздуха. Здравствуй, Псковщина! Поклон тебе! Поклон! Я знаю, что такое есть на белом свете. Поклон тебе.

Мох плавно переходит в озеро. Я отхожу от края подальше. Вспугиваю крякву. Она суетно разразившись неудовольствием, садится тут же, чуть дальше от берега. «У кого-кого, а у тебя свадьбы давно идут, — подумалось, — селезня еще по льду тебя топтали. Ну, абы на здоровье!».

Считаю шаги. Сто пятьдесят, сто шестьдесят... Еще сорок и резко поворачиваю в скрученные сосны. Все. Это ток. Я замер. Ночь. Никакого намека на утро. Ночь — чистая ночь. Я рад, что застану все с самого начала. Рад, что не был на подслухе. Так больше тайны. Спят ли глухари Подумалось: вряд ли, или так, вполглаза — ни то время! Все вопрошает. Успею ли? Достоин ли? Во всем волнение. Вряд ли спят. И была такая уверенность, что сегодня, лопни мои глазоньки, будет ток! Не может его не быть! А если не будет, так уж и совесть моя чиста! Какого ж рожна тогда надо?! Итак на край света зашел. Тишина. Веточка не шелохнется. Нет-нет, ток будет! От такого утра, в — эком месте не дождаться тока было нельзя. До рассвета минут тридцать. Небо как в августе в степи, только запах севера. Гоноболь, сосна!

И запел глухарь! Заточил без первого колена. Запел, не щелкая. Сразу второе колено, речитативом, одно в другое. Потекло одно за одним, да так рьяно, безостановочно перетекая, усиливаясь. Сразу я услышал, с первой секунды, а ведь переживал — не забыл ли за год? Какое там! Это на всю жизнь, только раз послушать! Да и как было не услышать — на всем этом громадном пространстве мха был только один звук-звук песни этого глухаря. Милый ты мой Глухарина, что ж ты делаешь?! Еще же ночь, полная ночь, это же не по правилам. Ну, помогай Господи! А может подождать? нет, пойду поближе, а там уже подожду света. Пел он безостановочно.

Шел тихонечко, зная — время у меня есть. Это не на берегу. Тут я за соснами и по видному подберусь. И мелкой поющей сволочи нет. Мох мягкий. Ступаю- себя не слышу, А глухарь разъярившись льет и льет. Вот она охота!! Песня стала тише и как-то дальше. «Был ближе, — подумал я. — Перелетел? Чуть сместился?». Песня слышалась явно, но как будто за каким-то препятствием. Я еще сделал несколько шагов. Глухарь замолк. И вдруг у меня прямо над головой раздался глухариный цок, так называемый щелчок. Цок-Цок... И покатила опять песня. Он был в четырех метрах от меня!!! И уже потом я понял, что ослабла песня, когда глухарь отвернулся от меня, прикрыв звуки от меня своим хвостом. Была еще ночь. Я держал ружье перед собой, расставив ноги, согнувшись. А потом под поток точения стал на колени — так было легче не шевелиться. И не двигаясь, дышал вниз. Одним глазом посматривая туда, откуда раздавалась оглушительная песня. Вид был наиглупейший. Я раскрыл рот и дышал с открытым настежь ртом, когда глухарь замолкал, чтобы ничто не цепляло воздух в гортани и не выдать себя ни звуком. Его хвост, когда он тревожно начал цокать, то закрывал звезду то вновь ее открывал, и я знал, где он на сосне. При каждом цоке, звезда то появлялась, то исчезала, прикрытая его хвостом. Именно хвостом, потому что я слышал, что песня звучит как бы с другой стороны. Я знал, куда повернута голова глухаря. Знал, куда глухарь сорвется, услышав меня. Свой выдох я уже сам слышал. Пересохшее горло цепляло воздух. И помимо сердца я слышал так же и свои меха. Глухарь перестал петь. Только гневно щелкал. Щелчок был настолько близко — я слышал каждый нюанс этого звука. Он был глубоким, с каким-то первозданным треском. Так звонко треснет ветка в костре. Звезды остались только вверху. Небосвод чуть посветлел. К выстрелу я был готов. Уже видел сереющий силуэт, той сосновой лапы. Сам глухарь сидел в купе веток, и я еще не мог его прочитать там. И опять-таки — четыре метра! Что от него останется, если я сподоблюсь попасть. И он слетел. И я увидел — как в воде, мутный силуэт его в небе. Ударил тройкой. И явный шелест падения на мох. И опять тишина. Я еле распрямился. Рассвет пошел сразу. Иней лег утром на мох — легким тальком, чуть-чуть. И я увидел след, как кто-то отогрел полоску. Иду быстро, боюсь, что не успею — отойдет иней, все будет ровно по цвету, Прошел по следу метров сто. И на открытой поляне, окруженной мелкой сосной, еще при невнятном, скучном сером свете увидел его. Он лежал, распластавшись на всю эту поляну. Как архиоптерикс такой древностью повеяло — дух захватило! Как я был рад, что глухарь не пропал даром, что я его нашел. Не лег пятном на день! Да какой там день! На всю охоту. Чтобы я сказал Славке? Он бекаса до перышка ощипывает, никогда не забудет, какой бы усталый не был. Все что стреляно, должно быть в дело произведено. А иначе — грех. Игрянул виноградовский ток! Песня не лилась только со стороны озера. И различил я пять поющих глухарей. Двух из них я перевидел — не спугнув, ползая под сосенками высовывался ошалело улыбаясь сквозь иголки смотря на трепещущего горлом петуха, черного как смоль, на фоне уже бархатной, весенней зелени. Вокруг меня носились капалухи, я по звуку провожал их глазами, был уверен, что какая то из них, в конце концов, собьет меня с ног. Увенчалось то утро посадкой запоздавшего на ток глухаря. Я увидел его на подлете он шел мне в лоб и надо так — в пяти метрах начал с грохотом мастится на вершинку 2-х метровой сосны садясь на глазах, меня, отрыто стоявшего. Он сгибая шею, сползая бил крылами ища баланс. Зеленый отлив зоба, красные брови, клюв все это бушевало предо мной. У же опустошенно я провожал его набирающего высоту — самолет чистое дело — самолет! Это случилось при моем английском уходе с тока. Тихо не получилось — на краю тока еще два, скорее молодых глухаря заставили меня вдавить голову в плечи. Отошедши от этой ярмарки метров на 500 я сел — рассупонился. И не сразу пришел в ум почесывая свою седую голову и подумалось — да черт с ней с этой сединой — я несу глухаря с весеннего тока!!

Пошло утро. Пошел цвет — нежный, розовый. Небо стало голубым с розовой юной полосочкой. А потом этот нежный розовый цвет покрыл верхушки деревьев, каждую иголочку, каждую веточку мха. Я гладил глухаря, а солнечный свет явил его во всей красе — глаз не оторвешь.

Коломыченко М.А., г. Тамбов

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *


− 4 = пяTь

hogan outlet hogan outlet online louboutin soldes louboutin pas cher tn pas cher nike tn pas cher hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher woolrich outlet woolrich outlet pandora outlet pandora outlet