В засидке

Однажды, в середине зимы, я получил подряд две коротенькие записки от своего давнишнего приятеля, лесника Ново-Дмитриевского лесничества. В первой он писал, что у них объявились и «шибко озорують» волки, а во второй, присланной через четыре дня, сообщал, что волки пытались уже забраться к нему в «рыгу», где хранилась купленная для привады павшая лошадь.

«На друг день я отвез маханину к кирпишному сараю, утресь проверил — были, но не гладали. Смотри были сыти. Приезжай скороспешно. Микит», — писал он.

Такое приказание подлежало немедленному исполнению, и я, собравшись, в тот же день выехал в ночь на ямской тройке в лесничество, находившееся верстах в тридцати от города.

Ночь была тихая, безветренная. Снегу было много, дорога ровная, без ухабов и рытвин, и резвая, запряженная цугом тройка, позванивая бубенцами, легко несла нашу упряжку.

В санях было много сена, хороший тулуп и медвежья полость согревали, а покойный путь укачивал. Потолковав с ямщиком о житейских делах и событиях, убаюканный теплом и спокойной ездой, я задремал. Увидев, что «барин» спит, ямщик отвернулся и предался своим обычным, в таких случаях, занятиям: разговору с лошадьми и распеванию песен, коротающих путь.

* * *

К полночи мы были на месте. Хозяйский пес Звонок, маленькая, лохматая собачонка, похожая скорее просто на моток свалявшейся шерсти, известила о нашем приезде. Лесник выскочил наружу в одних подштанниках, рубахе и опорках на босу ногу, заспанный и всклокоченный. Тут же, узнав нас, он убежал в дом, оделся и, отперев ворота, ввел тройку на крытый двор.

Хозяйка поставила самовар, с печи, как скворчата, высунулись удивленные личики детишек, тут же получивших от приезжего пакеты со сластями, и скоро за бесконечным чаепитием — с мороза-то как хорошо попить у поющего самовара обжигающий чай, с блюдца да вприкуску! — текла мирная беседа, а вернее, мы с ямщиком слушали рассказ лесника о появившемся выводке волков, уже посетившем приваду, которую он вывез к заброшенному кирпичному сараю, приспособленному для засидок, где я не раз небезрезультатно сиживал в прошлые годы.

За чаем и разговорами мы просидели часа два. Лошади за это время отдохнули, ямщик напоил их, дал овса, после чего стал собираться домой.

Он вывел их со двора, забрался в сани, укрылся полостью и, пожелав нам «счастливо оставаться», уехал. «Ээ-ии, голуби-и-и», — сквозь звон бубенцов долетел до нас издалёка его заливистый голос.

Закрыв ворота, мы ушли в дом. Стол был убран, на печи, в обнимку с пакетами сластей, спали дети, и хозяйка уже лежала в кровати.

Скоро угомонились и мы.

Проснулись мы рано, с рассветом. У лесника были дела по хозяйству, а я убил свое время разговором с детьми.

Потом мы позавтракали, напились чаю, запрягли лошадь, наложили в сани соломы и, захватив ружья, отправились.

Оказалось, что ночью у засидки был настоящий пир. Звери, привыкшие к приваде, расправились с ней по-свойски.

С саней мы нашли их уходящий след и, объехав по малоезженой дороге большой частый лесной поруб, убедились, что волки остались в нем на дневку.

— Тута! — самодовольно произнес лесник.

Можно было надеяться, что нынешней ночью волки опять придут па приваду.

* * *

Остаток дня тянулся мучительно долго. Если у лесника были свои дела, то я просто не находил себе места. Я то пытался завести разговоры с детьми, то вертел в руках ружье, который раз просматривая и откладывая патроны с картечью, то разглядывая заряды с ракетами — заграничный подарок приятеля, — не раз уже сослужившие мне службу.

Ракеты эти представляли собой длинные, сужающиеся к концу заряды, посаженные в обычные патроны с порохом, выводившим их при выстреле на высоту сто — полтораста сажен. Там ракета загоралась и, очень медленно падая, горела ослепительно ярким светом, позволяя до мельчайших подробностей видеть, что творится кругом. За границей такие ракеты, говорят, употребляются охотниками для сигналов, а я, очень удачно пользовался ими на волчьих засидках, выбегая после выстрела из укрытия и стреляя ею вверх. И мне было все видно, убит ли зверь, ранен ли, уходит ли и куда, и тут же решать, что делать.

Чтобы хоть немного отвлечься от навязчивых дум, я, захватив ружье, ушел в лес. Часа два бродил я, присматриваясь к стайкам чижей, кормившихся в овраге над родничками, на вершинах столетних ольх; любовался на опушке перелетавшими по кустикам дикой конопли важными, медлительными, красногрудыми снегирями; выгнал от овсяной скирды здоровенного русачину, которого мог бы уложить на месте, но не стал стрелять, чтобы не пугать ночных «приятелей».

Я долго наблюдал за зверком, как он вертелся в поле, а потом ушел в лес, на новую ложку. Я видел, как в открытом поле, притаившись за кустами бурьяна, на него с вожделением посматривала лиса, которая, после того, как заяц ушел в лес, торопливо направилась туда же, считая, видимо, нужным проверить, все ли там так, как она предполагает.

Так и проболтался я до самого вечера. Мысль неотступно вертелась вокруг предстоящего ночного бдения, захватывающего, тревожного и необычайно заманчивого. Шутка ли дело свалить на засидке волчицу, а при особой удаче, под дублет, и пару! Охотники поймут меня, и оправдываться мне перед ними нечего!

* * *

Наконец наступили сумерки, спустился вечер, а за ним пришла и ночь.

Это было, конечно, хорошо, по время-то было всего только пять часов. А садиться в засидку надо было не ранее восьми-девяти вечера.

Хозяева, понимая мое состояние, всячески пытались прийти мне на помощь. Но все их старания не достигали цели.

Так и протомился я почти до восьми часов. Устал так, будто выполнял сизифов труд.

Сели ужинать, но в рот ничего не лезло. Зная, что придется просидеть в засидке, быть может, и до утра, хозяйка заботливо завернула мне с собой в чистенькую тряпочку (не в бумагу, которая будет шуметь при разворачивании!) немало всякой еды. После ужина я едва выпил стакан чаю.

— Ну-к что ж, пойду, коль запрягать! — сказал наконец хозяин, вставая из-за стола и утирая усы и бороду. — Ты, я смотрю, совсем истомился! Малость еще эдак, и кончисси! — смеялся он.

— Да, брат, истомился, — чистосердечно признался я. Он ушел, а я стал собираться.

* * *

Было ровно девять, когда мы выехали со двора.

Как и накануне, ночь была тихая. Миновав постройки кордона, мы выехали на дорогу и рысцой затрусили к месту засидки — кирпичному сараю.

Мы добрались до него без всяких приключений. Лесник подвез меня к сараю, и я мог прямо из саней, приоткрыв дверь, ступить в помещение, не оставляя наружи своих следов, легко распознаваемых чутким, осторожным зверем.

Бросив традиционное: «Ни пуху тебе, ни пера», лесник уехал. Некоторое время был еще слышен скрип его саней, потом было видно, как он поднялся на изволок, направляясь домой по другой дороге, чтобы усыпить бдительность умного зверя.

Ощупью я подошел к своему месту, вытащил из оконной щели закрывавший ее кусок войлока, который и расстелил в окне, положив на него ружье со взведенными курками, запасные патроны и ракеты. Потом укутал стеганкой ноги и сел, поудобнее разместившись на сиденье, приготовившись к долготерпению.

* * *

И вот я был один. Один, как мне казалось, на всем свете и на всю, быть может, бесконечную зимнюю ночь. (Бывает ведь и так, что зверь приходит лишь за какой-нибудь час до рассвета!)

И опять, как это бывало каждый раз и раньше, меня, уже далеко не молодого охотника, десятки раз сиживавшего на волчьих засидках, имевшего на своем счету немало убитых зверей, — опять, как и в то время, когда я был еще юношей, пришла и охватила жутковатая, настороженная тревога ожидания.

Все помогало ей. И эта вот кромешная тьма в самом сарае, длинная, узкая, как щучья пасть, щель, открывавшая поле обстрела, эта вот чернеющая в десятке сажен с задранной вверх йогой лошадиная туша, теряющиеся вдали снежные просторы, какое-то беспокойное небо с несущимися по нему, точно ведьмины космы, тучами, за которыми то пропадал, то вырывался наружу ущербный месяц, освещавший окрестность бледным фосфорическим светом, и, наконец, эта мертвая, царившая вокруг тишина, в которой явственно слышался неутихающий стук беспокойно-настороженного сердца. Даже мышь не заскребется и не запищит где-нибудь в этой беспросветной и нескончаемой тишине.

Я ведь прекрасно понимал, что я в полной безопасности, что защищен от всяких случайностей, что мне ни с какой стороны ничего не грозит, но какой-то сладкий, заманчивый страх таился вокруг меня, щекотал нервы, заставляя опять и опять перегнивать не раз испытанные чувства.

Потом чувство тревоги пропадало, уходило, я опять ровно дышал, и сердце спокойно билось в груди.

Так продолжалось минут пятнадцать — двадцать.

Потом опять набегала тревога и опять охватывали волнующие ожидания неизвестного. Легкая дрожь, похожая на озноб, нет-нет да и пробегала змейкой по спине, а сердце опять громко и настойчиво стучало в груди.

Стоявший высоко в небе месяц уже начинал клониться к закату, освещая сзади, из-за засидки, черное пятно привады и заснеженные просторы.

Сколько прошло времени, не знаю. Но, видимо, немало. Было, пожалуй, уже за полночь.

* * *

Прошло еще какое-то время. И вдруг меня сразу охватило невероятное тревожное состояние. Почему оно родилось, что вызвало его, не знаю. Но было ясно, что родилось оно от какого-то необъяснимого предчувствия, что вот сейчас, в эту вот минуту, что-то должно случиться.

Состояние это продолжалось несколько мгновений, и вдруг справа, совсем рядом, в нескольких саженях от засидки, выросла фигура громадного зверя.

У меня стало сердце, прекратилось дыхание, и я почти почувствовал, как на голове зашевелились волосы.

А волк стоял и, обернув голову, смотрел в мою сторону. Он был освещен светом месяца, и я почти ощущал, как его искрящиеся глаза впились в меня, с невыразимым напряжением пытаясь, видимо, разгадать — что здесь?

Не берусь описать эти мгновения. Если бы они не были так сладостны и желанны сердцу охотника, они были бы страшны.

Я замер и сидел не дыша, боясь, что зверь зачует человека. Но этого не случилось.

Зверь постоял, осмотрелся по сторонам и направился к падали. Следом за ним прошло еще два волка.

Они подошли к приваде, и началось пиршество, на которое поспешили подбежать еще два или три зверя.

Щелкали могучие клыки, трещали перегрызаемые кости, раздавался лязг зубов, хрипение и рычание. Иногда, после хватки, видимо, старшего, молодой, визжа, отскакивал в сторону, но тут же пристраивался опять. И все это происходило в десятке сажен от меня.

Я дал зверям некоторое время увлечься трапезой, чуть приподнял ружье и приложил приклад к щеке.

Можно было и стрелять, но тут вдруг родилась безумная мысль — а не уловить ли миг и не попробовать подцепить под заряд картечи пару? О таких случаях ведь старики охотники говорили!

И помогло счастье! Задранная нога лошади, в которую вцепился хищник, вдруг зашевелилась и, потянутая им, упала, повернув за собой тушу. И сразу на белом фоне снега стало видно, как у ноги склонились две волчьих башки. Одна, громадная, видимо матерого зверя, больше чем наполовину выглядывала из-за другой, торчащей впереди ее.

Я прижал приклад к плечу, выцелил и спустил курок.

Не знаю, что было там, но вдоль оконной щели бросился наутек один зверь. Я успел поймать его на мушку и спустил второй курок.

Опять грохнул выстрел, и я, схватив лежавшие передо мной патроны и ракету, на бегу зарядил ружье, выскочил наружу и выстрелил вверх.

Узкой желтой лентой ракета взвилась в небо и тут же вспыхнула ярким ослепительным светом. Кругом стало как днем.

Я огляделся. Было хорошо видно, как в разные стороны удирало три волка, а впереди одного, распустив хвост, расстилалась по насту рыжая кумушка, видимо дежурившая неподалеку от привады и терпеливо ожидавшая окончания трапезы более сильных владетелей. Саженях в двадцати, на передних лапах, полз с отшибленным задом последний стреляный хищник. Два зверя бились в агонии у падали.

«Неплохо!» — радостно мелькнуло в уме, и я, схватив приготовленную на этот случай дубину, бросился к зверям.

Когда я подбежал, один волк был уже мертв. Другой, старая волчица, еще кружился на месте, то вскакивая и тут же тычась головой в снег, то поднимаясь на дыбки и падая на спину, Она издыхала.

Тогда я бросился за третьим.

Оскалив клыки и открыв пасть, он приготовился встретить своего врага. В меня впился сверкающий взгляд его глаз. Он, видимо, понимал, что пришел конец, но решил дорого продать жизнь.

Желая поскорее прекратить эту сцену и не портить шкуру выстрелом с близкого расстояния, я поставил ружье в снег и шагнул к волку. В тот момент, когда я размахнулся, он попытался броситься на меня. Я легко увернулся, замахнулся вторично и что было сил ударил волка дубиной по голове.

Он тут же рухнул на снег и, издав короткий звук, похожий на стон, захрипел от потока крови, хлестнувшего из горла.

Через минуту он был недвижим.

* * *

Тогда я сволок свой трофеи к засидке, собрал вещи я стал ждать лесника.

Он, видимо, не спал, потому что появился довольно скоро, скрипя полозьями и несясь вскачь на своей пузатой лошадке.

Увидев все, он всплеснул руками. Затем, подойдя к зверям, с ненавистью крестьянина ударил ногой по оскаленным клыкам одного хищника, а другого хлестнул своим кнутишком.

— У-у... сволачь! — с каким-то радостным облегчением вырвалось у него.

Потом он обернулся ко мне и, улыбаясь, сказал:

— Ну, не зря ты ноне так томился.

Мы взвалили волков на сани, сели и направились домой.

Николай Минх

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *


дeвять − = 8

hogan outlet hogan outlet online louboutin soldes louboutin pas cher tn pas cher nike tn pas cher hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher woolrich outlet woolrich outlet pandora outlet pandora outlet