Тяга

Ежели ранней весной вы заметите где-нибудь двух охотников, ведущих беседу между собою, будьте уверены, что один из них говорит: «Грачи прилетели», а другой, не отвечая прямо на приятное замечание, прибавит со своей стороны: «Говорят, вальдшнепов видели».

— Наш приятель N. — скажет первый, — поехал вчера на тягу в Воронцово, а поутру из-под собаки хотели пошарить.

9-го апреля нынешнего года, то есть в понедельник на Святой неделе, когда я еще покойно спал и видел отрадный сон, который Бог весть еще когда-то сбудется, над самым ухом моим раздались довольно громко сказанные слова:

— Вставай пожалуйста: поговорим об охоте. Рассерженный, что прервали мой сладкий сон, и в особенности, что исчезли милые и отрадные виденья, я открыл нехотя глаза и довольно грубо сказал разбудившему меня:

— Охота тебе ни свет ни заря тревожить мирных людей и нарушать их спокойствие.

— Ну, полно, полно ворчать, — прервал приятель с веселым лицом, нисколько не обиженный моей сердитой выходкой, — хочешь, я принесу тебе стакан холодной воды: это и здорово, и успокоительно.

Но успокоить меня холодной водой, когда я не в духе, огорчен, нравственно встревожен, — довольно трудно. Я даже еще до сих пор не знаю для своей натуры ни одного специфического средства, хотя и пробовал очень многие, начиная с лавро-вишневой воды до морфина включительно, и притом в очень значительных приемах. А между тем, странное дело, иногда одно слово, один беглый взгляд, брошенный кстати, одно едва заметное движение, могут шафранный цвет моего лица (когда я расстроен, лицо мое принимает шафранный цвет) изменить в обычный, то есть в бледно-смуглый.

«Да нам-то какое дело, — предчувствую я, — воскликнет читатель, пробежав эти строки, — нам-то какое дело до цвета твоего лица? Будь оно розовое или коричневое, не все ли равно?»

Виноват, вполне виноват, и прошу прощения; я, как говорится, немного зарапортовался и, увлеченный воспоминанием, отбился от главной темы моего рассказа, то есть от тяги вальдшнепов. А знаете ли, снисходительный читатель, отчего зарапортовался я? Бьюсь об заклад, что не знаете, и мне это очень досадно. У меня есть один очень проницательный знакомый, который решительно противоположен известному мудрецу Сократу, при конце дней своих сказавшему, что он знает только то, что ничего не знает; нет, мой знакомый все знает, все провидит, по крайней мере, все хочет знать. Такое раздражительное любопытство приводит его иногда в положение очень неприятное. Да, любопытство великий порок, огромный недостаток. Мне кажется, что вообще люди любопытные могли бы быть или хорошими музыкантами, или отличными полицейскими чиновниками, потому что у любопытных необыкновенно развивается слух и делается очень тихая, неслышная походка.

«Да будет ли конец этой болтовне?» — восклицает опять читатель. Через пять минут я был и свеж, и радостен, особенно, когда припоминал страстную субботу и светлое воскресенье, дни, которые в нынешнем году были для меня истинным праздником... Но зато не могу вспомнить без ужаса о четверге: это был самый грозный, самый! мрачный день моей жизни!

— Ну что, ты перестал гневаться? — спросил меня приятель, — или еще все губы дуешь, что я потревожил твой сладкий сон?

— Именно сладкий; и я вовсе не благодарю тебя, что ты его нарушил, потому что пока я только еще и могу быть вполне счастлив во сне.

— А позвольте узнать, какие сладкие виденья грезились вам?

— Это, мой друг, для тебя все равно. Расскажи мне лучше, какими судьбами ты попал ко мне в такую раннюю пору, какие на это были побудительные причины?

— Причина очень простая. Вчера вечером ко мне явился Яков, знаешь, что живет на Серпуховке, и пригласил на вальдшнепов. Ты, как опытный и страстный охотник, наверное не откажешься нам сопутствовать, а ехать мы согласились с Константином Петровичем и Алешей. Едем что ли?

— Нет, не едем.

— Отчего же?

— Оттого, во-первых, что я, как ты и сам заметил, охотник опытный; во-вторых, я уже очень давно дал слово весной не стрелять: это противно и закону, и моей совести. Понятно ли?

Приятель мой задумался. Ему видимо хотелось сделать какие-нибудь возражения, но он не находил их, не был к ним приготовлен; говорить же избитые места, вроде того, что убью не я, так другой убьет, что вальдшнеп птица пролетная, и притом еще с особенным характером от других перелетных птиц, то есть осенью обратно она течет не этим, а уже другим трактом, и, следовательно, надо пользоваться пролетом, как единственным временем для этой капризной птицы, — говорить подобные фразы, приятель знал, было бы делом совершенно напрасным, а привести новое доказательство против моего упрямства — не стрелять весной — он не нашелся, да и вряд ли найдется кто.

— Так ты решительно не хочешь поохотиться?

— Решительно.

— Ну ты хоть не стреляй, а так поедем. Время, ручаюсь, проведем приятно; хоть дроздов послушаешь, на турухтанов полюбуешься.

— Дроздов послушать, конечно, очень приятно, а что касается до турухтанов, то, тебе и самому хорошо известно, их там нет.

— Дрозды давно прилетели, а болота там есть, — говорил соблазнитель, хотя и чувствовал, что про болота прихвастнул: в той местности их не было. — Там ведь речка есть, и во время разлива затопляет луга; вот на этих-то лугах бывает иной весной пропасть дичи.

— Ну хорошо, хорошо, — сказал я, немного подумав, — отправимся.

— Когда же?

— Конечно, сегодня, для того, чтоб поспеть на вечернюю тягу: завтра утром походим с собаками, вечером опять отстоим зорьку; а в ночь домой. Нынче приходи ко мне обедать, только, пожалуйста, пораньше; а я теперь пойду кое-что купить, чтоб было чем угостить себя после охоты. До свиданья. — До свиданья.

Товарищ мой не ошибся, назвав меня страстным охотником. Почему развилась во мне страсть к охоте, почему я предался ей с таким увлечением, зачем отдал ей, быть может, лучшие дни моей жизни, если только были эти дни, — на это есть особые, чисто индивидуальные причины, о которых я и скажу несколько слов, хоть говорить печатно, во всеуслышание, особенно если слова эти суть самообличение, бывает очень трудно, так трудно, что один мой знакомый, человек чистый и безукоризненный, сказав в минуту запальчивости, что отличительное свойство русского человека есть страсть ко лжи, прибавил: «Меня считают человеком честным, нравственным, но и я не избежал этой заразы, заразы лгать и притворяться, и если б я мог рассказать всю мою жизнь, факт за фактом, не скрывая ни одной задушевной, затаенной мысли, быть может от меня многие отвернулись бы с негодованием; а между тем я знаю, что есть миллионы хуже и гаже меня. О, если бы я мог написать свою биографию: это было бы лучшее мое произведение».

— Стоит захотеть, и напишете, — заметил один господин, находившийся при этом разговоре.

— Написать, конечно, можно, но куда бежать мне тогда прикажете? На острова Тихого океана что ли?

Оставляя в стороне самообличения, после которых пришлось бы бежать на острова Тихого океана, я, не краснея, но лишь с тяжелым чувством, скажу, что главною причиною моей страсти к лесам и болотам было чувство одиночества. Бродя с ружьем в руках, я иногда забывал, что я один в мире, что нет около меня близких, дорогих сердцу людей и вдали их нет. Правда, бывали и у меня так называемые друзья и приятели; но я очень хорошо сознавал, что каждый из них забудет обо мне в первой трактирной пирушке, при случае отзовется обо мне неловко из единственного желания почесать язык; — одним словом, я сознавал, что они мне не близкие и слишком далеки от меня. Бродя по лесам и болотам, я более и более сдружился с природой, и с каждым разом все шире и шире раскрывалась передо мной дивная книга бытия, которая начертана не бедными словами людей... Да, одна лишь природа дает успокоение на груди своей и баловням мира сего, и несчастливцам, от которых все и вся отвернулись.

— А разве разбитому сердцу нельзя отдохнуть на груди любимой женщины? — нашептывает мне какой-то тайный голос, — разве нет успокоения близь ее сердца?

— Есть, — отвечаю я; — но надо иметь женщину, которая бы любила до самопожертвования.

— А тебя разве никто не любит? — спрашивает опять тот же неотступный голос.

— Не знаю, — отвечаю я в отчаянии, — не знаю: до сих пор никто мне не говорил об этом...

Вместе с любовью к природе росла во мне и страсть к охоте.

Теперь, снисходительный читатель, позвольте познакомить вас хоть немного с вальдшнепом. Я подразумеваю тех читателей, которые знают эту великолепную птицу или только по наслуху, или по ресторанам, где, замечу мимоходом, вообще дичь приготовляется довольно дурно. Вальдшнеп (лесной кулик) принадлежит к так называемой благородной дичи, представителями которой считается всего только четыре птицы, именно: вальдшнеп, дупель, бекас и гаршнеп. Вальдшнеп — величиною с порядочного голубя и, жирный, весом доходит до фунта с четвертью. Вообще, он вдвое крупнее дупеля, дупель почти вдвое крупнее бекаса, а бекас вдвое с лишком крупнее гаршнепа.

Туловище вальдшнепа коротковатое, мясистое, неуклюжее, ноги толстые, приземистые, шея короткая, толстая, глаза не с боку, а на затылке, лба почти нет. Не вдаваясь в подробное описание платья, или масти, вальдшнепа, скажем, что оно состоит из оттенков ржаво-красного, ржаво-желтого, серого, бурого и белого цветов, исподволь друг к другу переходящих и размещенных более удлиненными пятнами или полосками на спине вдоль птицы, на голове, груди и хлупе — поперек. Головные полосы черные и ржаво-желтые; на нижней передней части туловища полоски тянутся волнисто по серо-желтому полю. Хвост с тыла серый, а с испода отмечен на концах серебристыми пятнами. От клюва через глаз тянется белесоватая полоса; на крыльях поперечные белесоватые полоски.

Таковы вальдшнепы, как самцы, так и самки. Трудно и почти невозможно различить пол птицы. Впрочем, охотники говорят, что первое маховое перо у самки имеет наружное опахальце белее, испод тела белесоватее, а у самца желтее; что у последнего поперечные грудные полоски нежнее, то есть более узки, резче отделены; что они двойные, то есть разделены светлой чертой; что ржавый цвет у него на спине светлее; но все это бывает или всего этого не бывает, а чаще все это или частью, или целиком бывает и наоборот. Более верное отличие мы замечали в росте (самка крупнее). Сомнение решается только анатомическим ножом.

Спокойный вальдшнеп, стоя на месте, держится почти в положении утки, втягивая однако ж голову (отчего шея еще более толстеет) и опуская клюв перпендикулярно к земле (длина клюва от 3-х до 3 ¼ дюйм.). Вальдшнеп вечно как будто крадется; подстреленный, легко излавливается и без собаки, и если не пугать его, он сам прижимается к земле или за что-нибудь прячется.

Полет вальдшнепа самый медленный, но зато он им вполне управляет. В чистом месте он во время полета очень часто стелется по земле и редко пролетает более пятисот шагов, даже охотно смещается в уединенный куст. Нередко, избегая открытого места, возвращается обратно, и тем самым обманывает охотника.

Совсем иной полет вальдшнепа во время тяги. Издавая особенные звуки (цык-цык-коррр!), а иногда молча, тянет вальдшнеп с приподнятым пером (распушившись), отчего кажется более обыкновенного, весьма медленно и как будто нехотя махая крыльями. Летя друг другу навстречу, вальдшнепы часто сталкиваются и дерутся клювами, так, что сыпятся иногда перья. Бывает и то, что несколько штук сваливаются клубком и падают на землю, подобно ярующим воробьям. Мне однажды случилось убить одним выстрелом трех вальдшнепов во время их драки, В тяге участвуют как туземные местовые вальдшнепы, то есть остановившиеся на своих гнездах, так и текущие далее на север. Вальдшнеп, которому путь далек, тянет на пути, а тот, которому весенний перелет короток, и, следовательно, которого зимовище мало холоднее летовища, тянет в начале весны непосредственно до начала течения. Вот почему ни на юге России и Европы, ни на севере не замечено тяги жилых (местовых) вальдшнепов, а тянут они почти исключительно в пролете через среднюю полосу, в том числе и через подмосковные губернии. Так, вальдшнеп, который зимует в южной и западной Европе, и которому весною предстоит подвинуться на север, весьма недалеко, тянет еще до перелета, то есть в южной и западной Европе (на зимовище); так и у нас в Екатеринославской, Полтавской и Киевской губерниях тяги, кажется, не бывает; а вальдшнеп, которому далеко лететь на север, и который прибывает туда поздно, тянет в средней Европе. Вот почему нет тяг ни в Архангельской, ни в Олонецкой губерниях.

Пища вальдшнепа — почти исключительно твердокожие насекомые, и только в нужде, как например в начале прилета, после жестокой зимы, — остатки годовалых растений на земле. Также, особенно для молодых вальдшнепов, корешки озими.

Местопребывание вальдшнепа — вся Европа, Азия и большая часть северной Африки. В южной и западной Европе он оседлая, у нас прилетная птица.

Одинокие вальдшнепы появляются в конце марта, но дружный, или валовой, пролет обыкновенно в первой половине апреля, когда показываются рябинники и ореховые дрозды, и когда из земли пробиваются печеночница и приземистый лютик. Напротив же, когда начнут показываться деревенские передовые ласточки, когда на широколиственных деревьях начнут припухать почки, особенно когда на рябине покажутся первые признаки ее нежной и приятной зелени, — тогда, значит, пролет кончился, и до сентября вальдшнеп от глаз охотника скрылся, и видеть его можно только на тяге, которая продолжается до конца мая, но все в меньшем и меньшем размере. Само собою разумеется, что погода имеет сильнейшее влияние на прилет, который может и запаздывать, и ускоряться, и что медленно раскрывающеюся весной пролет продолжительнее (до двух недель), нежели в дружно и скоро раскрывающуюся. Размножение вальдшнепа начинается тягою. Мы здесь позволим себе выписать несколько строк из «Записок охотника» Тургенева:

«За четверть часа до захождения солнца вы входите в рощу с ружьем, без собаки. Вы отыскиваете себе место где-нибудь подле опушки, оглядываетесь, осматриваете пистоны, перемигиваетесь с товарищем... Четверть часа прошло. Солнце село, но в лесу еще светло; воздух чист и прозрачен; птицы болтливо лепечут, молодая трава блестит веселым блеском изумруда... Вы ждете. Внутренность леса постепенно темнеет; алый свет вечерней зари медленно скользит по корням и стволам деревьев, поднимается все выше и выше, переходит от нижних почти еще голых веток к неподвижным, засыпающим верхушкам. Вот и самые верхушки потускнели, румяное небо синеет, лесной запах усиливается; слегка повеяло легкой сыростью; влетевший ветерок около вас замирает. Птицы засыпают не все вдруг, по родам, вот затихли зяблики, через несколько мгновений малиновки, за ними овсянки... в лесу все темней да темней. Деревья сливаются в большие чернеющие массы; на синем небе выступают новые звездочки... Все птицы спят. Горихвостки, маленькие дятлы одни еще сонливо посвистывают. Вот и они умолкли. Еще раз прозвенел над вами звонкий голос пеночки; где-то печально прокричала иволга... Соловей щелкнул в первый раз. Сердце ваше томится ожиданьем, — и вдруг... но одни охотники поймут меня. Теперь в глубокой тишине раздается особого рода шипенье, слышится мерный взмах проворных крыл, и вальдшнеп, красиво наклонив свой длинный нос, плавно вылетает из-за темной березы навстречу вашему выстрелу. Вот что значит стоять на тяге».

Тяга вальдшнепов с их прилета у нас продолжается до начала июня, не далее. Начало тяги настает с тихими и теплыми вечерами, когда черный и певчие дрозды подают первые голоса, и когда прилетающие рябинники стадятся в крупном лесу и запевают свою дружную песню. В вечернюю зорю вальдшнепы тянут около часу, редко во всю ночь, и потом на утренней заре совершается тяга, только при теплом, спокойном воздухе, и особенно после теплого, мелкого, растительного дождя, но почти никогда в сильный дождь, в бурю или холодную погоду. В начале тянут почти исключительно одни самцы, потом присоединяются к ним и самки.

Обыкновенно вальдшнепы тянут несколько лет на одной местности, конечно ежели лесные порубки не изменят ее. Местом для тяги вальдшнеп избирает пролески, поляны, широкие зеленые лесные овраги между дерев. Опытный охотник во всякое время отличит эти местности даже вне тяги.

...В путь мы тронулись часу в пятом после обеда, несмотря на желание выехать ранее; к тяге однако поспели еще часа за два.

Товарищи мои, молодые и бешеные, шутили и смеялись всю дорогу; разговор, как и следует, касался преимущественно охоты; я, погруженный в былое, был более сосредоточен в себя и говорил мало; охотник Яков, пригласивший нас на тягу ради Пасхи и, по его выражению, для возвеселения своей натуры, не пропускал ни одного заведения, и только краснел, потому что одуряющее свойство сивухи мало имело влияния на мощную натуру. — Эх-ма, — говорил всякий раз после возлияния Яков, разводя врознь руками, — ничего-таки как есть не чувствительно; и откуда это откупщики только такое вино берут, ровно этта никакой крепости, никакой эксатзии оно не производит.

— А будут нынче тянуть, Яков, вальдшнепы? — спрашивали по временам мои товарищи.

— Как не тянуть, безотменно будут, — отвечал самоуверенно Яков, разглаживая свою рыжую бороду, хотя, видимо, желал бы лучше натянуться для праздничка сам. — Третьегось важно тянули. Мне бы пары три следовало убить, если б не пистоны, как ни приложишься, все только чик да чик.

— Осечки?

— Вестимо осечки. Эвтими пистонами позапрошлую осень меня один приятель ублаготворил, такой же охотник смертной, как вот и ваша же милость, только горячий-разгорячий, близко в поле к нему и подходить боюсь: застрелит, не распознает во время азарта-то что дупель, что человек... Холили мы с ним однажды в нушпальской бели, знаете что в Окоемских болотах, вдоль бели-то ручеек течет. Вот мы с Алексеем Николаичем пошли по одной стороне, а другие охотники, человека четыре, по другой; и напади они на дичь, и началась у них пальба, такая пальба, точно француз подступает; взбеленился мой приятель, рвется туда, а через ручей не перескочишь — сажня полтора будет, и глубок. Пошел я искать кладочек: во время покоса их у нас кладут. Нашел. Только кладочек-то не видно, в воде они, перешел я по ним на другую сторону. Видит мой охотничек, что не глубоко, всего по колени, бросился ко мне. «Тише, говорю, тише, осторожнее, не оступитесь». А он, изволите видеть, думал, что я брод нашел, да как махнет мимо кладочек-то, так совсем с головой ушел, одни только сумочки всплыли. Весь тогда охотничий провиант перепакостил, все подмочил. Я думал, пистонам-то ничего, позарился на них, спрятал, однако, каторжные, испортились, осекаются... А вон и наша Палестина показалась, вот как раз и доедем, — добавил Яков, воодушевленный видом родимых мест и ожиданием, что при выгрузке из экипажа разных запасов ему сойдет порция хорошей некабацкой водки.

Наконец мы вошли в избу нашего вожатого и приятели мои принялись оправлять свои охотничьи доспехи. Солнце склонялось уже к закату и надо было идти, чтоб не пропустить тяги.

Я пошел в лес без ружья, боясь соблазниться, хотя товарищи и навязывали мне его.

Место тяги было не далеко от деревни. Вечер был хотя и несколько холодноват, но тих. Птицы, особенно зяблики, пели вечернюю молитву. Ворон, поместившийся на крест сельской колокольни, пронзительно каркал и наводил на меня уныние и какую-то неизъяснимую тоску. Я не люблю зимы, люблю весну, но, не знаю отчего, последняя наводит на меня всегда какую-то безотчетную грусть.

— Становитесь же по местам, господа, хлопотал Яков, — вы, Константин Петрович, станьте вон под ту ель, а вы извольте отправиться на уголок-то: там всегда летят; а вы, — добавил он, обращаясь ко мне, — уж со мной пойдемте в лощинку: может косой черт не выскочит ли: там зеленя нынче. Чу! кажется где-то коркнул. Не слыхали? — Нет, не слыхал. Это не ворон ли?

— Какое ворон: вальдшнеп, а не ворон... Чу! — Но, несмотря на уверения Якова, вальдшнеп не показывался.

Минут через десять однако же раздался выстрел одного из моих товарищей, и к самым почти моим ногам упала мертвая птица. Яков бросился поднять, взял птицу за крыло, повернул раза два в воздухе и с презрением бросил ее в сторону.

Охотник, сделавший удачный выстрел, подбежал к нам запыхавшись, с веселым лицом, но Яков охладил восторг следующими словами:

— И охота вам, Константин Петрович, материял по пустякам тратить. Ну на коего лешего вы полуночника застрелили...

Константин Петрович (очень еще молодой охотник) был видимо сильно сконфужен и озадачен словами Якова, но, не желая показать этого, ответил, что ему нужна эта птица для чучелы, которых у него большая коллекция.

— Прямая чучела этот полуночник, — заметил Яков, флегматически подымая птицу и передавая ее юному охотнику, — рот до ушей, носик махонький, а полет вальдшнепиный...

Во время этого разговора вдали слышалось цырканье, и вальдшнеп, не долетев до нас шагов сорок, колом спустился наземь, вслед за ним другой. Этот второй, распустив крылья и поднявши хвостик, быстро побежал к спустившемуся прежде. Яков приложился, спустил курок, но, увы! выстрела не последовало.

— Эх! — крикнул Яков, — с этими проклятыми пистонами хоть охоту брось.

— Да ты лучше бы их бросил, — заметил я.

— Да ведь за них деньги, небось, плочены.

Я пожал плечами и ничего не отвечал на такой сильный довод.

— Вы-то что ж не стреляли? — начал опять Яков, обращаясь к Константину Петровичу.

Но Константин Петрович прибежал к нам без ружья, и потому, естественно, стрелять не мог.

— Полуночников-то бы не следовало стрелять, так были бы с вальдшнепами, — проворчал с сердцем Яков.

Раздался выстрел другого нашего товарища и тоже неудачный, потому что вслед за выстрелом к нам донеслись слова, выражавшие сетования на ружье, хотя ружье было превосходное. Я втайне торжествовал и радовался неудаче. Я был в этот вечер в таком настроении, что вид смерти был для меня ужасен; а между тем, странное дело, сам я желал бы умереть в те минуты...

Тяга кончилась, пора было отправляться домой, а трофеями охоты все-таки был один несчастный полуночник.

Утро другого дня, которое было посвящено отыскиванию длинноносых приятелей посредством собак, было однако же удачнее: четыре вальдшнепа, заяц и тетерев попали-таки в ягдташи охотников и возвращение назад в Москву было довольно веселое, но не для пишущего эти строки. Меня томило какое-то тяжелое предчувствие, меня ждала гроза, которая и разразилась было, но, благодарение судьбе, удар прошел мимо...

Основский Нил Андреевич.

«Эпизоды из охотничьей жизни», 1866 год.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *


− пяTь = 3

hogan outlet hogan outlet online louboutin soldes louboutin pas cher tn pas cher nike tn pas cher hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher woolrich outlet woolrich outlet pandora outlet pandora outlet