Тепло нетопленного дома

За плечами день охоты

В костромской моей глуши,

День заботы, день работы,

День потехи для души.

Как потел и сколько мерз ты,

Сохрани в себе молчком,

Как и те шальные версты,

Что легли за рюкзачком...

Чуть живой — к родным овинам

Через луг, наискосок,

Солнце рыжим лисовином

Понорилось за лесок.

И легашка уж не ищет,

Лишь трусит себе у ног...

Цепко вяжут голенища

Космы рыжие осок.

В полусвете — полумраке,

В полуяви — полусне

Деревенские собаки

Пыльно ластятся ко мне.

Поднимаюсь по крылечку,

Выключатель жму в углу,

Ствол на гвоздь, носки на печку,

И прямехонько к столу...

Разливается истома

Водкой в мутное стекло,

И нетопленого дома

Долгожданное тепло.

Наползет в глаза дремота,

Спеленает разум лень...

Завтра новая охота

И опять счастливый день.

Я называю их «тишками» — эти зарифмованные поделки, без начальной «С» не претендующие на касательство к поэзии. Возникают они обычно в полудреме, выплывая из тихой ночной темени простеньким сюжетом, без покушения на событийность, и двумя-тремя фразами, уже задавшими определенный ритм. Тогда только и остается отряхнуть сон, чтобы не утратить, не заспать якобы удачные строчки (как часто бывало, и о чем сожалел) и начать подобно ремесленнику подбивать, подклеивать, подшивать недостающее, чтобы как-то оформить озарившую голову мысль, не выбиваясь из размера и стараясь избежать пионерских глагольных рифм.

И этот «тишок» родился в мартовское полнолуние, когда накатили и взбудоражили воспоминания о моем деревенском доме, правда, в неосознанном противоречии с рухнувшей надеждой попасть туда весной. А она вовсю подпирала оседающими на глазах сугробами, лавинным грохотом сползающего с крыш снега, вмиг покрасневшими ветками дерена и беспричинными улыбками будто оттаявших встречных. Что я мог поделать с подступившим ко мне теплом застывшего в сугробах на окраине деревни дома?

К нему, бревенчатому, обязательно с русской печью, я шел долгие десятилетия, заполненные недостатком времени, средств и прочих нестечений жизненных обстоятельств, всегда торчащих на пути самых лучших устремлений. Еще в раннем детстве я безжалостно расстался с романтикой туристических походов и охот, сопровождаемых длительным пребыванием в несносных условиях. Дай Бог успеха и радости тем, кто стремится «через тернии к звездам», постоянно что-то преодолевая и с чем-то борясь, но к себе одежды героя я не прикидывал. Мое охотничье детство прошло в столь богатых дичью местах, что жить партизаном, не имея возможности толком просушить одежду или вовремя помыться, не говоря уже о вкусной пище, желания не возникало. Я не для красного словца упомянул народного мстителя. В окрестных лесах тогда еще можно было набрести на их землянки с бревенчатым накатом, буржуйками из железных бочек, дощатыми лежанками, короче, с массой удобств по сравнению с палатками и шалашами. С тринадцати лет в поисках охотничьей благодати (при максимуме комфорта!) я на несколько дней отъезжал за десяток-другой километров от родителей, снимавших комнату в маленьком городишке, и ночевал у старушек, бобылей, в семьях охотников. Необязательно в доме. Сеновал, чердак, сени или предбанник вполне меня устраивали, в итоге я был обеспечен сухой ночевкой, здоровой деревенской едой, баней по-черному и... счастьем человеческого общения. Ходить, правда, приходилось много, но, как говорится, «для дурака двадцать верст — не круг». И это отнюдь не в поисках дичи, ее хватало в избытке чуть ли не в черте того милого Себежа, во всяком случае, его пригорода, где мы жили. Желание быть одному и безраздельно пользоваться окрестностями, не встречая не только конкурентов-охотников, но и любых посетителей леса, воспринимаемых ревниво и даже, по молодости, враждебно, заставляло искать все более «дикие» места. Однако столь индивидуалистическая философия совершенно не исключала совместных охот со сверстниками, а бывало, с приезжими, как правило, взрослыми людьми. Скажу больше, в любом новом месте я начинал обустройство с поисков охотника, а уж потом жилья. Я не припомню ни единого отказа в просьбе показать угодья, несмотря на порой значительную разницу в возрасте.

Почему-то особо памятна охота на рябчиков нагоном. К ней приобщил меня учитель сельской школы Николай Порфирьевич, собравший пятерых учеников и вооруживший троих из команды. Он расставлял всех нас полукольцом, а сам с малолетним сынишкой вспугивал выводки, которые, перелетая, рассаживались на деревьях в зоне нашей видимости. Как он определял места затаивания птиц, направление их полета и расстояние до присад, останется его тайной. Сколь же я был ленив и не любопытен! Нигде после такой охоты я не встречал.

Мой Себеж закончился в 1972 году, после четверти века ежегодных рыбалок и охот в школьные и студенческие каникулы, рабочие отпуска. С горечью сознаю, что сам приложил руку к варварскому «освоению» заповедных мест. Слишком щедро делился своим счастьем с друзьями и знакомыми. От них шла цепная реакция к их друзьям и знакомым их знакомых. К тому же центральные газеты опубликовали, как это часто бывает, сказочные небылицы о местном источнике — ключе «Святая вода», где раньше разве что на Пасху и Троицу собиралась кучка жителей под предводительством попа-расстриги. От наплыва туристов, рыбаков и охотников стало трудно дышать. По берегам красивейших озер выстраивались города-становища, валились деревья, обращаясь настилами под палатки (в боязни змей), дровами, сушилами для сапог, одежды и рыбы. Вылавливалась мелюзга с палец, клевавшая бесперебойно. Леса переполнились бессмысленным шумом людей, не знающих и боящихся леса, но алчных до его даров. В дальних «моих» деревнях лодки были расписаны с точностью до получаса, молоко — до полулитра. Тут-то и состоялось мое самоизгнание из бывшего рая.

Исчезла сокровенность, на мой взгляд, обязательная спутница увлечений, подобных охоте, рыбалке, сбору грибов, не покидавшая меня с детства. Не ее ли отсутствие отвращает меня от посещений униженного людскими безобразиями леса в Жаворонках, где я сейчас проживаю? Не она ли гонит в противоположную сторону от любого еле уловимого ауканья в полюбившейся костромской глухомани? Не она ли отвадила от рыбной ловли в некогда любимых водоемах? Побыть одному для меня всегда было значительно важнее добычи, будь то дичь, рыба или грибы. Она и только она вызывает глухое неприятие всевозможных баз и «домов рыбака и охотника».

Живо вспоминается первое в жизни самостоятельное посещение такого приюта в Волоколамском районе. 1956 год. Двое шестнадцатилетних пацанов, только что зачисленных в охотники и получивших путевки, в морозной ночи по заснеженной дороге добрались до базы за девять километров от станции. Даже название деревни намертво впечаталось в память — «Бутыревы хутора». Предстояла охота с гончими. Горница дома, напропалую закуренная, гудела нетрезвыми голосами мужиков, сыто развернувшихся спиной к столу. В те времена стрельба по бутылкам еще не вошла в моду, зато похвальба ружьями, в основном вывезенными из поверженной Германии, успешно заменяла новомодное увлечение. Мы с приятелем только приступили к развязыванию отцовских «сидоров», как оглушительный выстрел и вслед за ним жуткий собачий визг заполнили тесное пространство полутемной избы. Пегий выжлец, чуть ли не пополам разрубленный снарядом, конвульсивно содрогался в луже кровищи. Свекольно-красная физиономия отставника с растерянно отвалившейся челюстью, ошалелым взглядом и дымящимся ружьем в сжатых коленях на глазах заплывала стеариновой белизной. Два гончака, коротко привязанные к лежакам, задрав морды, тоскливо завыли. Хозяин убитого пса, явно готовясь к возмездию, дрожащими руками пытался загнать патроны в стволы новенького «Зимсона». На него насели двое, а третий в круглых «интеллигентских» очках на потном, отечном лице истерично орал, призывая к «спокойствию» и «благоразумию». С печных полатей бесшумно свалилась заспанная простоволосая бабенка, оглядела сизую от порохового дыма горницу водянистыми рыбьими глазами и в голос завопила...

Мы с Вовкой, не сговариваясь, завязали вещмешки и отправились в обратный путь. Второй попытки попасть на базу в моей жизни не было, не считая разве что десятка коллективных выездов на загонные охоты, что называется, в «своей компании».

Мои воспоминания, скорее всего, покажутся отрывочными и бессвязными, но для меня они сложились в некую логическую цепь, укрепившую грезы о собственном доме в неведомой, но реальной дали, где бы я смог воссоздать «Себеж детства».

1990 год оказался богат событиями. Мне сравнялось полвека, а через две недели скончался папа. Я — молодой пенсионер, и государство наконец-то разомкнуло свои стальные пальцы на моем хилом горле, воздав раннюю пенсию за весьма реальный риск покинуть сей мир в жутких мучениях. Таковому подвергались многие коллеги по труду в родном ящике, прозываемом вражескими голосами «институтом смерти, что на шоссе Энтузиастов». Как принято в нашей стране, благосостояние детей возрастает на костях родителей. Враз освобожденный от всех долгов — и перед страной, и от сыновнего, я вдруг ясно осознал: если не сейчас, то никогда. По наводке товарища с Шиханского полигона я направился на его родину в Костромскую губернию на поиски «Себежа детства»...

Дом, последний в крохотной деревушке, обращенный входом к небольшому, засеянному овсом польку, за которым на три стороны простирались леса, вызвал во мне эйфорическую реакцию. Не заходя внутрь, не торгуясь, уже на крыльце, я заявил: «беру». И ни разу не пожалел о том скоропалительном решении. Он с первых минут стал МОИМ, не знаю, понятно ли это.

Еще детское пристрастие к максимально возможному комфорту, помноженное на инженерное образование, заставило пробурить скважину, провести водопровод, обзавестись собственной баней с душем, установить напорную емкость для огорода. В ближайших планах был ватерклозет, автоматика полива грядок, система батарейного отопления и прочие навороты современной цивилизации. Жена со своей стороны пыталась создать городской уют, устелив щелястый пол ковровыми покрытиями, навесив в комнатах городские люстры и занавески, наводнив пространство приличной мебелью, за ненадобностью списанной в столичном жилье.

Вспоминается, с каким энтузиазмом мы освобождали старые бревенчатые стены от многослойной толщи обоев, раздирая в кровь руки о невидимые гвозди с отгнившими от времени шляпками. Дошедшая и до сюда хрущевская пропаганда 60-х срастания города и деревни возымела печальные последствия. Обманутые ею люди во имя убогого декора безжалостно погребли под дешевой бумагой вековые устои предков. Кипяток с содой, металлические мочалки, наждачные камни с великим трудом привели к результату в борьбе с добротной крестьянской работой. Наконец-то стены засветились костяным блеском выдержанной сосны, умелым топором сработанной под плоскость. Наконец-то жена перестала бояться мышиной возни по ночам за скругленной в углах обойной коркой.

Милая примета времени — нас обокрали. Раз, второй, пятый. Приятель, сосед, ладивший нам баню, вхожий в дом, писавший письма с непременным утверждением в конце: «Быть добру!». Где же было предположить двойное дно у этого радужного лозунга: добру быть, но... у нового хозяина. В числе многого прочего из дома безвозвратно исчезли насосы, шланги, деревообрабатывающий станок и... хозяйские фантазии на тему технического перевооружения деревенской усадьбы. Как-то само собой улетучилось желание возделывать доставшийся от прежних хозяев огромный огород, в который я сгоряча впрягся. Жена напрочь охладела к деревенской жизни и навещает наш оскверненный незваными гостями дом разве что в годы «большого гриба». Незаметно он стал приютом только для тех, кто «одной крови», и я рад, что он пришелся по душе совершенно разным людям.

«Себежа детства» в Костромичье я не нашел, зато ясно осознал бессмысленность подобных поисков. С равным успехом я мог бы разыскивать следы своих детских сандалий на приливном песке себежских озер. Хорошо знакомый с бытом деревни 50-х — 60-х годов прошлого века, я столкнулся с незнакомым образом жизни ее современных обитателей. Здесь бы не пустили на постой даже взрослого чужого человека, не говоря о мальчишке. Отлучаясь в огород, хозяева сосредоточенно навешивают замки на двери своих домов. Беспардонное воровство соседей, а то и родни, стало жестокой, но и привычной нормой, как и беспробудное пьянство, будничное, безрадостное, скандальное, кстати, и породившее это воровство.

Встает современная деревня поздно. И если сизый дымок еще по темному заструится над кровлей дома одинокой старушки, то это всего лишь стереотип, выработанный долгой жизнью, или старческая бессонница, а уж никак не признак деревенского бытия. Я все дивился: раньше долго спать было привилегией досужих дачников. Помнится, коровы с рассветом выходили из хлевов, радостным мычанием приветствовали товарок, задрав хвосты, пенно мочились и брели вдоль деревенской улицы, на ходу устилая песок смачными шлепками переваренной жвачки. Обогнав стадо и вдохнув его теплый молочный запах, я отправлялся в лес или на озеро. Здесь же коров выгоняли в семь утра, при высоком солнце, когда я уже возвращался с рыбалки. За последние годы в моем Николаевском Починке не осталось ни одной коровы. Ни коровы, ни свиньи, ни даже бараны не оправдывают затраченного на них труда, и расстаются с ними без той смертной тоски, что была свойственна прежним временам. Тогда, не редкость, корове скармливали половину соломенной крыши лютой зимой, лишь бы не пустить кормилицу под нож.

Накопленная усталость нескольких поколений, переживших кабалу колхозного строя, по сути, жуткую разновидность крепостничества советской выпечки, разуверила крестьянина в самой возможности жить вольготно на своей земле. «Быть бы сыту!» — вот программа максимум, и живет он своим огородцем, сокращая его площадь до минимума, и дарами пока щедрого леса.

Так что и ассортимента деревенских продуктов, того, чем изобиловал каждый дом «Себежа детства», — молоко, сливки, сметана, творог, яйца, — здесь надо искать, что называется, «днем с огнем».

И, наконец, структура и характер угодий. Картинные корабельные боры на песчаных холмах по берегам бесчисленных озер, аккуратно подсоченные делянки, ровные посадки на недавних вырубках. Подстилка из белого ягеля или нежно-зеленого сфагнового мха, местами вытесненного сплошными зарослями цветущего вереска. Между холмами елово-лиственные низинки с игривыми ручьями, светлые березняки, прохладные осинники, кое-где торфяные болота с заросшими голубикой карьерами. Леса вольные, чистые, по ним впору ходить в прогулочной обуви. Укатанные песчаные дороги, на которых разве после проливного дождя кое-где увидишь лужицу. И совсем удивительно, что при таком изобилии воды практически полное отсутствие комаров. Это из детства.

В костромских угодьях сосновых боров я уже не застал, а их остатки добираются без меры и совести расплодившимися рубщиками. Здесь преобладает так называемый сорный лес, дремучий, местами непроходимый, перемежаемый болотами. Ель, береза, осина, сосна, липа. В нижнем ярусе можжевельник и подрост основных пород. Берега рек поросли сплошным кустарником с преобладанием ивовых и шиповника, разбавленных калиной, бересклетом и черной смородиной. Реки захламлены сравнительно недавним молевым сплавом и постоянно падающими из-за подмыва берегов деревьями. Дороги порой более непроходимы, чем леса, изуродованные трелевщиками и лесовозами. Супеси и суглинки на них не просыхают даже в засушливое время. Комары донимают с ранней весны до ранней осени, а прочие кровососы все лето.

Однако я ни разу не пожалел о приобретении дома именно здесь, хотя, казалось бы, любые сравнения говорят не в пользу такого решения. В старом деревенском доме совершенно неожиданно всплыла довольно простая истина, доселе обходившая меня стороной: в изменившемся мире нельзя продолжать мыслить устаревшими категориями, нельзя смотреть на сегодняшний день глазами ребенка пятидесятых, бессмысленно переносить сюда события полувековой давности. Я же неоспоримо выиграл главное — возможность сокровенного общения с лесом, рекой, лугами, только по своему усмотрению дозируя вожделенное одиночество.

Ко времени покупки дома я уже был довольно искушенным легашатником, а тогдашняя Долли — отменной мастерицей по боровой дичи, с огромным опытом работы в соседнем Островском районе. Сменившая ее Габи тоже страстная и недурная охотница. Несмотря на это, мои трофеи не поражали количеством, но богатые угодья регулярно не позволяли оставаться без дичи, среди которой и глухарь не считался редкостью.

Рыбацкие успехи были значительно скромнее. Познакомившись с настоящими рыбаками, я как-то перестал причислять себя к этому неутомимому в исканиях племени и стал скромно именоваться любителем посидеть с удочкой. Именно посидеть, так как ловли как таковой частенько не получается. И, опять же, именно с удочкой, поскольку современную высокотехнологичную, тончайшую аппаратуру для извлечения рыбы даже из пустого водоема назвать удочкой просто неприлично. С тем же успехом и «мерседес» можно обозвать телегой. Да и процесс поиска рыбы, тем более с помощью приборов, меня бы в большей степени удручил, нежели бы порадовал последующий улов. Я уж не говорю о насадках, больше напоминающих блюда из меню экзотических ресторанов. Нет-нет, все это выше моего понимания, мне б чего попроще.

Из года в год я прихожу в тихую заводь реки Немды, усаживаюсь под кривой сосной, забрасываю пару телескопичек шестидесятых годов выпуска, оснащенных гедеэровской леской брежневских времен, поплавком-пером и крючками из папиных запасов, не забыв плюнуть на извивающегося червя. Подтягиваю поплавки в зону, не подверженную воздействию течения, поскольку меня раздражают частые перебросы наживки. И тихонько сижу, размышляя о чем угодно. За полтора — два часа я вытащу от силы кило — полтора рыбы: окушки, плотва, подлещики, голавлики, очень повезет — выведу приличного леща или язя. Но прелесть-то не в том. Никто не подойдет, не встанет плечом к плечу, не шваркнет блесну через мою голову. А вот копалуха прилетала на сук моей сосны, не смущаясь ни моим присутствием, правда, бездвижным, ни лаем вскочившей и возмущенной таким нахальством собаки. Канадская норка расхаживала по запеску на том берегу, видно, инспектируя свой участок. Выдра охотилась под нависшим кустом, с любопытством оглядывая незнакомый «предмет». Лосиха с двумя телятами форсировала реку в двадцати шагах от меня.

И отсутствие крайне избегаемых встреч с себеподобными, и неожиданные (всегда желанные) визиты лесных обитателей я в одинаковой степени самонадеянно отношу к дарам от моего деревенского дома. Я вовсе не превозношу одиночество как образ жизни, как форму существования, да и сам, надеюсь, отнюдь не угрюмый, погруженный в себя человек, однако убежден, что его доза, каждому своя, должна время от времени инъекцироваться даже самому завзятому весельчаку. Побыть наедине с собой — не меньшая радость, чем посидеть в дружеской компании, повозиться с внуком, плюнув на бытовуху, провести с женой вечер, наполненный множеством «...а помнишь?».

Возвратившись после дневных скитаний по угодьям, отмыкаю дом, из последних сил развешиваю на просушку шмотки и кормлю собаку. Последнее свято. Она запрыгивает на диван и мгновенно отключается сладким сном работяги. Остается обрушить бренное тело в еще отцовский мягкий стул с гнутой спинкой и вытянуть ноги. Мгновенно они полнятся истомой, натруженные мышцы безвольно слабнут, и усталость, изнутри к периферии, пульсируя в конечностях, не спеша, истекает куда-то наружу. Я называю это блаженное состояние «снятием внутренних напряжений». Не раз ловил себя на мысли, что в такие моменты присутствие даже самых дорогих людей не доставило бы радости. Атак...

С моего места в центре избы хорошо видно кухонное окно, обращенное на запад. Одна из створок наружной рамы открыта и уныло свисает на чудом сохранившейся верхней петле, в тщетной надежде на хозяйское участие. Две криволинейных трещины на стекле, прочерченные по диагонали, рисуют в моем воображении подобие турецкого ятагана, рукоять которого скрыта за прогнившей рамой. Слабо раскачиваясь, створка пытается уловить отблески умирающего заката, и, когда это удается, удерживает их слоем давней пыли, напитывая ее оранжево-розовым бархатным свечением. На мягком акварельном фоне мельчайшие зазубринки кривого клинка полыхают рубиновой крошкой, будто невидимый янычар только что вынес его из дела.

Закат окончательно схоронился за дальними лесами, и густые сумерки расползаются по углам. Вот уже ручки ухватов растворились на фоне стены, предметы на полке обрели расплывчатые очертания. В противоположном окне показались белесые облачка тумана, выплывающие на жнивье с более низкого луга у Немды. «Сама отвалится», — вынес я свой приговор злосчастной раме и отправился ужинать.

Есть особая прелесть выпить водки из граненого стакана. Может, она заквашена на ностальгии по молодости? Вот, мол, с этого начинали! Или на снобизме владельцев чешского хрусталя в период дефицита? И врямь, есть от чего возгордиться — хрусталя-то море, а поди достань гранененький стакашик! Да, да, все сие имеет место быть, но есть еще чисто прагматический момент- элементарное удобство. Нацедил сколько надо, а там пей, хоть разом, хоть частями. Ты один, где ж себя обносить рюмочками? Ужин в данных обстоятельствах — физиологическая потребность, поел и в койку. Так и сделал...

Поднялся, когда свет нового дня чуть проявил белый тюль занавески, когда-то любовно подобранный женой. Габи до половины выпросталась из-под одеяла и свесила лапы. Теперь она будет неотступно отслеживать каждое мое движение. Точно так же поступала и Долли. Наскоро попив чаю, встал в простенке. Нет ничего более расслабляющего, расхолаживающего, чем «мимолетный» взгляд в окно. Где-то там, за немдинскими лесами, занимался рассвет, обозначившийся узкой каймой по краю однотонно темной земли. Светлая полоса ширилась, отвоевывая все новое пространство у горизонта, набирала силу, и вот уже низкие облачка или взмывшие ввысь клочья тумана поплыли над речной поймой. Они то вызолачивались, то окрашивались в непередаваемый цвет пенки над малиновым вареньем в огромном медном тазу моей бабушки. Но в какой-то части пути непременно превращались в белую кисею и бесследно растворялись в голубеющем небе. Краешек жаркого диска чуть высунулся над лесом, добавив красного в золотистое зарево на востоке. Заискрилась хвоя моих елей, сосен, пихт, натасканных из леса малютками, и даже полегшая под собственной тяжестью трава зажглась блестками упавшей росы.

«Настоящий охотник встречает рассвет в лесу», — вспомнилось мне наставление моих учителей, услышанное еще в детстве. Так то «настоящие»... А мне почему-то показалось, что нет дела важнее, чем неспешно подымить у окна в неповторимые минуты восхода. Я уж было задернул отодвинутую занавеску, как взгляд упал на иссохшие трупики мух между летней и зимней рамами. Ну что ж, прекрасное частенько соседствует с мерзостью.

Сняв с гвоздя ружье, я направился к выходу. Воланы розовой от солнца занавески прощально качнулись ленивым крылом фламинго. Габи выскочила на крыльцо, едва не сбив меня с ног, и топотала на месте, пока я натягивал сапоги, запирал дверь и захоранивал ключ под доской в трухе прогнившего настила перед входом.

До встречи, мой нетопленый дом! Глядишь, и достанет сил протопить тебя вечерком.

Вадим Жибаровский. Журнал «Охота и рыбалка XXI век», 2006 год.

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *


7 − = oдин

hogan outlet hogan outlet online louboutin soldes louboutin pas cher tn pas cher nike tn pas cher hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher woolrich outlet woolrich outlet pandora outlet pandora outlet