Страсти по пастушкам

пастушок Редкий человек, скорее рыболов или пастух заворачивавший стадо ушедшее слуга и попавший в отъемистое местечко среди камыша чуть залитое водой, спугнет птицу. И тихо вспорхнув та, мягко сядет метрах в десяти, за первой грядой череды. Как ничего и не было. Только темный силуэт и напружистые взмахи стоят в глазах. Увидеть все сызнова, даже добежав до места ее приземления скорее не получится. Убежала птица и затаилась. Заставить ее вновь показать себя без хорошей подружейной собаки пропащее дело. Как и все собратья по семейству она предпочитает уйти тихо — по-английски. Это погоныш обыкновенный.

Птица размером со скворца и окрасом верха очень его напоминает. Тело мешковатое, так и перекатывается в одежде из рыхлого пера. Всегда кажется, что эта одежда на вырост. Спасает положение веселый, полный оптимизма, всегда торчащий хвост. Резко дергаясь, он часто подчеркивает звук издаваемый птицей, при этом показывается нежно желтая пастель подхвостья. Охотники не мудруя, всех пастушковых крестят болотными курицами и только крупная лысуха в лесостепи так и остается лысухой или лыской. Но я не об этом

Я уже в фуфайке, чистой, легкой подношу спичку к сухим быльям картохи, щерицы. Огород убран и пуст. И куча осенней травы голубой лентой начинает обволакивать меня осенним спелым запахом. И улыбаясь вспомнишь, что «дым отечества нам сладок и приятен». Бабье лето. Знаковое время. Знаковые запахи, цвет неба, полуденное, уже драгоценное тепло. И не задержится — канет как не было и я еще и еще вдыхаю, а по сути — прощаюсь. Прогорит трава отдаст свой жар с дурманящем духом лета с бирюзовой тишиной сентябрьского дня. Уходит год. Щемит сердечко. И вспомнить охоту, самую, пожалуй безмятежную и созерцательную — охоту на мелких пастушковых. И вспомнишь-то боясь упустить крайний теплые денечки, как и они, уйдет она с основной массой птиц в один день. Поскупеют болота. Да неужто птиц не провожу! Не бывать тому. Дон — на охоту! Крикнул как печать поставил — решение принято, и теперь о нем знает весь наш «дружный коллектив» — я и, уже сбивший оскомку на перепелиных палах, несколько осунувшийся, но с горящим глазом, сердечный товарищ мой. Даже сказанная еле слышно — шепотом — эта фраза остается лучшим, что я могу сказать ему. После нее он неотвязно будет следить за моими хлопотами ища новых и новых подтверждений, что счастье есть, его не может не быть. Он будет просто впиваться в меня тревожно и внимательно поворачивая голову то на один то на другой бок, до поры одевания болотников — после чего крутнет этакий вальсок, да так, что ветер пойдет по комнате — все, на охоту!

Пойма Псла, поворот, едем по течению реки. Самарино. Здравствуй Самарино, здравствуй местечко сердцем любое. Сколько ж доброго ты мне дало. Да мне ли только. В моем патронташе один патрон заряженный не мной. Оберег, талисман, память. Патрон снаряженный руками Семейкина. Мишки нет, и никогда я не увижу его входящим в свой подъезд с нарочно развешенными бекасами, чирками. Он — был горд и радостен. И радостью своей со всем светом хотел поделиться. И делал все солидно неспеша, каждому ведая — что за птица. Мишка-умница, балагур, стрелок от бога, ценивший каждый патрон с любовью всегда им же и заряженный. Ни одна из охот не прошла мимо. От лося, кабана, до гаршнепа. Не высокий с тонкими кистями рук — этакий Денис Давыдов, в юности — молодой рембрант, всегда далекий от быта. Аристократ духа — взрощенный, сухонькой всегда опрятной и доброжелательной интелегентной бабкой по материнской линии. А потом возмужавший с отцом на охотах частых и элитных. Отец — Юрий Васильевич, районный чин — дядька простой и справедливый. Охотясь с ними уже на Псковщине было смешно видеть как он после костюмов затянутых галстуков расхаживает в галошах на босу ногу и как мальчишка прячась от жены заскакивает в баню — пробует горячий самогон, заквашенный к его же приезду родичами жены. На охотах был подтянут и собран. Ворча пополнял наши опустевшие патронташи. Вечером требовал полного возмещение утраченного. Походив с нами дней пять бросал этот спорт. Садился в огородах на утренний вылет тетеревов. Из рубероида я ему сделал пять профилей. Он втыкал их в копенки убранного ячменя. Делал себе скрадок из соломы и встречал утро. Тетерева налетали внезапно. Свист крыльев поворот головы и птица ушла. Тетерева было много. Налетали табунки по пять-шесть птиц. И Васильич нет-нет выбивал еще бронзоватого с фазаньим пером, на шее, почти с прямой лирой, косача. Но страстью его в те дни была лиса. Она каждое утро ходила возле нашего деда, но как будто знала на какую дистанцию можно подходить к круглой аккуратной копеночки. И Васильич взял ее! Дней через пять. Заметив откуда она появляется на поле. Садился специально в кусты, по над лесом. Счастьем светился он, приняв стаканчик и разложив трофей у порога к нашему приходу. Жена смеялась: «Юра, Юра ты же уже большой». И тоже была довольна за мужа. А мы приходили блуканув, иногда под утро. Местность не наша — огоньков не увидишь — лес. Чудный русский лес. Покрывали расстояния. Попадали в самые дальние деревеньки. Местные, за всю жизнь не были, удивлялись, расспрашивали. Старые успокоились и перестали метаться возле окон, мы тоже успокоились, — валились в лапник где застанет ночь. Нам было по девятнадцать. Хорошее время.

А дома, у себя, в степи Васильевич с Мишкой охотились по серьезному. Зверовые охоты. Уже в шестнадцать лет Семейкина-младшего ставили на самые фартовые номера. Попадал. Сначала увидали как этот малый ляпает об воду пущенных как из пращи чирков, налетевшая и все же ушедшая кряква была — событием. Дальних не бил — не имел привычки. Стрелял навскидку подранка добивал еще в лет. Разумно, расчетливо. Почти всегда предполагая куда упадет, собаки не всегда были. Мой учитель, хотя мой ровесник. В стрельбе я так и не дошел до тебя. Таких стрелков — я мало знал. На охотах по зверю через частокол деревьев когда глаза и так на нос съезжают, валил кабана, лося, под молчаливое одобрение, непонимание, где то зависть, уже поживших и видавших. Мишка! Незаменимых нет. Черта лысого! Но я не об этом.

Луговина четко разделена на заросшую камышом, рогозом, чупыгами череды, затопленных по колено и чистую покрытую лужами, обрамленную ивами — райское место. Я и назвал эти лужки Рай-1 и Рай-2. Для охотников понятно это сравнение. Хорошо бы если наши души переметнутся в такие местечки. Плюс несколько наяд — так ненавязчиво — иногда. Выпрыгиваем из машины собираю франкот двадцатого калибра — двумя пальчиками можно держать (по гвоздю и молот), патронташ с полузарядами и ломим уходя от чистых бекасиных лужков. Баталии на них впереди. Вот-вот пойдет настоящий бекас — полноценный пролетный, с чваканьем, со стрекотом крыла об уже сухую траву, вырывающийся из под сапога — дорогой трофей. Того бекаса с земли поднять — одно удовольствие. Перо блестит — дивишься и смотришь не дупель-ли. Да нет, живот белый, — бекас! Хорош! Есть время для каждой птицы. Кто будет есть зеленый плод? Взорвавшая стая еще молодых куропаток только колыхнет мою душу, заставит сердечко забиться, да и успокоится. И даром мне не нужна такая охота. Но наступит время когда я буду с истомой в плечах, с придыханием посылать собаку и цепко следя за подъемом этой же стаи, буду бить ближних, наверняка и не дай бог упустить — горе и позор, если я со своим товарищем, уже моим учеником, форы ему много не дашь — растут преемнички... Зашел в воду. Все, началось! Собака понимает — только близко — иначе скандал, и разрыв добрых и тесных взаимоотношений. Хуже того, найти в болоте лозину дело трех минут — тоже ее биотоп.

Всплески. Музыка всплесков. От моих сапог от моей собаки чтобы они не перекрывались и не накладывались я останавливаюсь и разбираю партию моей собаки иногда вызываю, давая ей понять мне надо рядом, близко, иначе все теряет смысл. Пошли места самые вкусные. Там где погоныш может ходить и плавать, а в случае опасности уйти в стену камыша. Жертвами ястреба и луня они становятся крайне редко. Даже для зрения хищника птица очень недоступна. Скрытная птица. Всплески затихли. Знаю где Дон. Подбадриваю. Шум. Заметалась собака. Подхожу. Вижу обихаживает крутинку. Всовывается, оббегает со всех боков, находит — стойка. Глуповатая и удивленная: «Давай, давай, милый!». Прямиком Дон подался в камыш. Вижу птицу. Как всегда безмолвно показавшуюся, она вот-вот исчезнет опускаясь за грядой тростника. Бью. Выстрел детский. Полузаряд. Десятка — разбиваю зонтик борщевика и чувствую что и птица упала — вся была выше планки. Все правильно — птица садилась. Всплески в одном месте. Знаю подбрасывает носом — брать гребует. И утку тянет и бекаса вытащит, а вот от погоныша мутит — дух болотный не по нраву моему. Ладно и сами подымем — чай не баре. Хороший, перо новое. Со снегом по бронзовой оливе. И опять всплески, я бреду, рассматривая травы, еще зеленые, полные сил. Возле воды все держится дольше. Тут у всего молодость растягивается. И зачастую только мороз разом, на корню, загубит жизнь растений. После первых слабых холодов они еще крепятся, а потом в один день все напомнит о приближении зимы. Сухостью и шелестом их плоти. А пока все как в аквариуме. Изумруд ряски, сочные — белые луковицы рогоза отражаются воде. Сдуру зацвела калюжница. Запахи! Запахи болотных и луговых трав! Набрать бы их в какой-нибудь флакон. И поднести к носу в лютые крещенские морозы. Все бы вспомнилось, завибрировало! Все забывается. Даже фотография не переносит нас во времена детства. Мы просто смотрим и говорим себе — я ли это? «А был ли мальчик». Но запах! Запах мела когда мы ели его лет в девять-десять. Запах побеленной комнаты, мазанной хаты, запах любимой, запах болотных трав. Сколько их и для каждого свой. И часто только запах может сразу перенести нас в дальний и заветный угол памяти. Опять я не о том. По всплескам слышу — только слышу — Дон идет на меня, осторожно вставляя лапы в воду, тишина, только капли... с живота, с поднятой лапы — звуки помогают все это увидеть, соображение легко дописывает картину — он на стойке. «Дон подай!». И поднимается птица чуть не в лицо. Разворачиваюсь, бью в угон — при самой посадке, и только после увидел дона. Все, господа, партия! Изящная, лаконично-выполненная на звуках капающей воды — Япония! Рассматриваю — пастушок, собрат погоныша но совсем другая птица — более крупный, нарядный, с полосатым боком, своеобычным клювом, крупной лапой. Птица не жирная, легко получится хорошее чучело. Он не частый гость в моем ягдташе. Мне нужно минуты три чтобы снять шкурку, пересыпать крахмалом — и в путь. Но, не все так идиллично, господа. Дон начал сходить, — и забывать что приехал со мной и на моей машине. Обозартился, понятно, — живая душа. Я вышел на чистину — как на лобное место, вызвал своего «савраса» и состоялся монолог. Громоподобно, гулко и раскатисто при поддержке жестикуляций — понятных всему и издалека я рассказал Дону как он не прав во второй части нашей симфонии. И слава богу что мазанки курских деревень были так далече, да еще болота с купами ив накрыли нас, так что ни одной женщине, ни в одной хате не пришлось крестясь подкатывая черни очи, вытаскивать свой пышный сосок орущему дитю. Все это — для поддержки разговора — сказала бы Фекла Яковлевна, бабка моя, кроме действительного внушения на той честине. Пожалуй на счет безмятежности это я хватил, вначале. И все же, какой это изыск, — охота на погоныша, и не раз улыбнусь, потом, с благодарностью вспомнив этот день и эту птицу. КАМЫШНИЦА еще не ушла. Но вот, вот! На реку! По до мной псел. Ширина метров 25. По обе стороны тростник не впролаз, но на отъемах, кое где я вижу собаку, находясь чуть выше. И пошло-поехало, — какофония тресков, отряхиваний и тяжелого дыхания Дона. Тут в этой чупыге. Дон — главный, он солист и он в курсе, что калачом меня не заманишь в эти дебри, знает что и десяти метров не пролезу и что я там увижу и вообще рад мне кто то там? Качественный аккомпанемент не последнее дело и заключительный аккорд никто не отменял, и он на мне. Я напряжен, внимателен, неусыпно слушаю Дона. Иногда вижу как он плывет — вертит головой, оглядывается как потерявшийся в толпе, боясь пропустить, желая увидеть, догнать. Работает по курице, — она близко, может метрах в пяти, на чистое не идет — тоже с соображением. Ничем не могу помочь! Выбил таки. Переместились. Заблестела вода. Вижу дона, целенаправленно прет. Давай милай! Давай болезный! Ору, бегу вдоль берега. Она метрах в десяти от собаки, уже разогналась, летит над рекой. На бегу, вскидываюсь торможу, выстрел. Бил в угон — птица лежит на воде — в метре от спасительного тростника того берега. Не каждая, блин, камышница долетит до другого берега псла, — спасибо Николай Васильевич вы всегда с нами, и в печалях и в радостях. Упыхала! Курица! Дон уже плывет за ней. И вновь тишина осеннего луга рушиться моим бодрящим кличем «Давай милай! Давай почтеннай!». Вытащил, нежно буцает носом. Пока ни одного промаха. Сегодня патрон Семейкина «работает». И он, скорее всего, посмеиваясь щурит свой узкий глаз. С реки потянуло и я не примянул пустить Дона по кромке воды, не позволяя без повода заходить в тростник. Пойнтеру не гоже забывать про свой нос. И как сказала бы незабвенная моя бабка Фекла Яковлевна: «он такой привычки с мальства не имел». Не много прошло и я увидел то что хотел — Дон стоял, на сухом, вперившись в стену тростника. Я послал и увидев что он зацепил и уже привязан к птице, выскочил на прогал. Камышница выпорхнула с намереньем сесть в густое, была чисто бита, через камыш. И как заведено: Давай ми-лай! Давай почтеннай! Охота случилась! Правильная охота. Как странно и не понятно все это для непосвященного — крики, рванный бег вдоль берега, выстрел, опять крики про какого то «почтенного». Но иных тут нет, а те далече. Мы одни, — я и собака. Мы не уходим с реки, вода высветилась — становится холодной и синей. Такое синее небо в воде будет только весной в погожий апрель когда стайки турухтанов заблестят над первой долгожданной зеленью луга. Перекликаются денечки. Через зиму перекликаются! Дон с грустной, постаревшей от усталости мордой дремлет. Две камышницы, уже обсохшие лежат рядом. Кроме оливково-зеленых лап зацепиться не за что, более чем скромно. Это одежды иноков. И если пойти дальше, то все пастушковые одеты как служители культа. И не всегда вот так скромно как у этих осенних камышниц. Вспомните, уважаемый читатель ватиканских церковников. Не будем брать кардиналов. Простой итальянский священник всегда имеет какой-нибудь красный пояс, изящную шапочку или длинный ряд пуговиц делающих эти одежды строгими и все же нарядными. Именно таковым в мае предстанет пред вами, голубо-пепельный, с белоснежным подхвостьем, с карминовой, цвета недозревшего гранатового зерна, бляшкой на лбу — самчик камышницы. А если случаем попали в его семейный куток — все это будет вытягивать шею, громко цокать — показывая снег подхвостья, и в конец разъярившись может забраться на желтый медовый куст вербы, нервно сотрясая ее цветущие пыжики. Куда денется монашеское осеннее послушание. Скрытность. Весна, милые мои, весна! Понесло! С вашего позволения продолжу.

«Дон а не сходить ли нам на лысуху. Очень знатная дичь и в чистой воде имеет отменный вкус». Кашкалда так звали эту птицу на степных озерах Евлаха. Я там делал экспозицию в музее при заповеднике Аггель. И охотится было позволительно везде и на что душа попросит. От турача до пеганки. От мраморного чирка, султанки, до вереницы уток кое обретались там на зимовке. Охотников в этих краях было крайне мало. Традиционно азербайджанцы не охотились. Хотя ружья были в каждой семье. Нас познакомили с дядькой Васей русский с казачков — единственный кто мог уйти в плазни аггеля в ночь и с коляской сазана еще затемно быть в агжибедах. При всем разнообразии дичи, патрон уходил только на гуся крякву и кашкалду. Все остальное — был кабан. Ну не романтик! И долго присматривался к двум восторженным, из его России но гостюющих под потрона — жем. Присматривался молчал слушал — при всем от стакана не уворачивался. Я все понял. И СУРЬЕЗНО ему говорю: «Дядя Вася, а мы ведь с Сергухой как и ты — от казачков свой род правим. Дружба народов — энто мы не супротив, но Василий Григорьич будь ты с нами поласковей, мы ж с родины к табе прибыли — люди тверезые лишнего не брякнем, мы уедем а табе тут жить». И тут личность, что называется раскрылась, наскучался человек — да и правда сказать занесла судьба в эти палестины — из русских на 100 км он и жена. «Люся накрывай на стол!.. ночуете у меня!» И приобняв нас за плечи уже открыто улыбаясь сказал: «А, я робяты тока с озера!» И так сказал — будто он всенощную отстоял. Вот те не романтик! И пошла беседа — дорогой, драгоценный разговор. Слушать бы его да слушать и вина не нать... (тут я, как говорят кузнецы — загнул на холодную).

НО, мы о лысухе. Лысуха в тех краях крупнее нашей в два раза. Голова с пол кулака. Бляха с советский рубль толстая белая как из чистого смальца. Три лысухи в руке — уморишься держать. Кардой стоял на берегу озера — заповедника, окружность его была километров сто. Все заросшее за исключением двух, трех гладей, гектаров по двести. Охотились на лодках по протокам. Пригнувшись выплывая рассматривали плесы. Чего там только не было! Было это под новый год. Казалось вся наша птица скатилась сюда на зимовку. Птица спелая перелинявшая. Гусь белолобый, серая утка, все чирки включая мраморного, все наши крупные речные утки от шилохвости до широконоски, мириады куликов многие виды которых я только там и видел. Султанские курицы — павлины в стане пастушковых — яркая птица и яркий пример не охотничьей птицы. И кашкалда! Как и султанка она была местная и улетать ни куда не собиралась. Взять ее было не так просто. Все знают ее манеру — тихим сапом, чуть что не так, рывочками, постанывая «чух-чух» и она уже в камыше. И если появлялась то уже на той стороне плеса — прижимаясь к камышу. И все же уже к обеду днище превращалось в одну из лавок досточтимого фламандца снейдерса. Какое блюдо для глаз! Какая роскошь цвета, фактур, пластики — лежало у наших ног и уголь лысух только усиливал впечатление от птиц ярких — позволяя картине быть цельной. Борта лодки, битые и зализанные водой из старого, уже лохматого дерева, становились великолепной, по стилю, рамой к ней. Директор заповедника привез нам два сорокалитровых бидона Агдамского портвейна. Нас гостей, было двое. Не знаю досужие разговоры о пьющих русских или это был местный азербайджанский обычай или просто на счет другой посуды были не лады — в это мы не вникали. Ароматный портвейн с горчинкой хереса, Серега Панин — красномордый, с лучистыми смеющемуся голубыми глазами, степь до неба и озеро плещущее, ухающее, кричащее неведомыми до толе звуками. У нас в степи лютует зима, а я, в рубахе стою на веранде и слушаю вой волка. Серега ушел в степь дует в лампу. Красиво! Анохин учил! До озера 30 шагов, и завтра оттолкнувшись чопом от берега — мы такое увидим! Мы готовы! Нам по двадцать. Хорошее время! Но я не об этом.

Степь. Пселл. Сентябрь, мне 53. Дело к вечеру. Я тихо и ненавязчиво говорю Дону: «А не сходить нам на лысуху — друг любезный?» Вскочил мой саврас. Бог ты мой и опять вальсок. Может не так казисто но явно вальсок. И опять внимательно заглянул в мои чистые охотничьи очи. «Пойдем. Но я прошу вас досточтенный — не нарушьте впечатления до полуденных бдений». Охота должна быть напористой и быстрой — как братания наших казачков в Париже в 1812 году с местными соломенными шляпками. Так и называлось аля-казак. Помнят до сих пор, бистро и этот аля-казак. Есть у меня местечко — бывший водозабор. Ровно на половину заросший. Приструнил. Подошли. Чуть показал голову — плавали пять лысух, две малые поганки, чомга. Две лысухи плывут на меня и поворачивают к камышу. Я высовываюсь. Они видят. И в своей манере, делая вид что ничего не заметили, вползают в камыш. И одна и вторая. Камыш плотный, сразу им не уйти. Лихо бросаю Дона в этот камыш, сам отбегая назад на чистую воду и жду. И сразу музыка напружистых всплесков. Только уже с шумом. Птица крупная — веселит. Вижу дошло дело до прыжков, вода брызгами. Это даже не какафония — дело к вакханалии !И шумит то намеренно — потеха! Уходить будут — на чистое, ко мне. В стволах две пятерки. Лопоча об воду оставляя на ней взъерошенный след, боковая на скорости. Я как царь, на высоком взлобке, с оттяжкой, упреждение — две лысухи, бью. Есть. Вылетает вторая — чуть поменьше. Дежа-вю. Это со мной уже было. Как под копирку. Упреждение — две лысухи. Бью. Есть — вторая пятерка. Дон уже плывет. Достает одну брезгливо отплевываясь — не жалует. По команде — вторую. И что же вы думаете граждане я должен чувствовать? Уныние, печаль? Нет дорогие мои — безмятежную радость и счастливую уверенность что счастье есть! А потом уважение к птице. Я рассматриваю их непритязательную одежду. Но лапы! Какое чудо! Только чомга и лысуха обладает такой своеобычной лапой. И бляха на лбу переходящая в клюв. Прохладная, глянцевая, блестящая, как будто отлита из дорогой церковной свечи. Но я не об этом. Хотя все о том, о том, о том (... Я ЛЮБЛЮ ЭТУ ЖИЗНЬ ЭТУ ТРАВУ СТРАНУ ЭТОТ ВОЗДУХ!!! А. БАЛКОНСКИЙ ВОЙНА И МИР Л.Н. ТОЛСТОЙ).

Коломыченко М.А.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *


× 8 = шeстьдeсят чeтырe

hogan outlet hogan outlet online louboutin soldes louboutin pas cher tn pas cher nike tn pas cher hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher woolrich outlet woolrich outlet pandora outlet pandora outlet