Санёк 4

СОН... «В НОГУ»

— Провались пропадом эти кабаны: не охотился раньше, а теперь и подавно не буду, — подвел итог своей первой кабаньей вылазке мой приятель Саня Козачек.

Да, да это я вытащил его, убежденного утятника, на мероприятие столь же опасное, как и езда на автомобиле для человека, впервой севшего за руль.

Не-ет, робким или трусоватым его не назовешь. Как-никак, в ВДВ служил... Просто птички, вода, рыбалка нравились ему куда больше любой зверовой охоты.

Ну, а я, при всей своей «всеядности», с нетерпением ждал смены охотничьего сезона, когда пернатая дичь подалась в теплые края, а зверье уже поднагуляло кондиции и нам оставалось только сыскать его в потаенных местах.

Зима в тот год была стылая и многоснежная. Но, не смотря на крутые погоды, мы собрались в Сумскую область поохотиться на кабанов. В ту пору они водились там во множестве. По крутоярам, обширным болотам и соснякам не мало торных троп понаделали их стада.

Охота предстояла комплексная: кабан, косуля и пушной зверь. Такие охоты, в целом, сулят успех, но проводить их бывает не просто - того и гляди, основного зверя подшумят.

К выезду мороз ослаб, выдохся и радостно заискрился припорошенный инеем лес, кустарники, поля. Улестила погода. И все ж, ходить заснеженными ярами - не Крещатиком дефилировать. Сделав два утомительных и пустых загона, согласились с лесником Порфирьичем, что залегает нынче кабан в кущах сухих торфяных болот. Брать зверя на таких пространствах, по нескольку километров в поперечнике - тяжко до жути. Выручали там дренажные канавы, вдоль которых имелась возможность «затянуть фланги», а загонщикам не свалиться с направления гона.

При подъезде к торфяникам мы обнаружили свежую входную тропу. Мелочи, как показывали следы: подсвинков и сеголетков в стаде, почитай, что и не было.

В большинстве, зверь крупный, трех-пяти лет. Собаки Гриши- «бороды», лайки Белка и Вьюга, заволновались, тыкаясь мордами в кабаньи следы.

Санек получил в загоне место по левую от Григория руку. Одет он был в белый армейский полушубок и легкие валенки. Это была удобная одежда, чтобы ломиться в гущару болотных дебрей. А состояла она из очерета, камыша, густых ивовых кустарников, перемешанных с шиповником, орешником, осинами и березками.

Взялись загонщики дружно, подбадривая себя «гопаньем», «аканьем» и, подчас, литературно трудно переводимыми, но всем охотникам очень понятными, покриками.

Санек, сперва, продирался с трудом. Все-то за него цеплялось и придерживало.

Голову подымет - иней в лицо, опустит - взашей сыпанет. Взопрел, а тут - глядь: траншея в снегу. Ею-то, смекает, как удобнее идти. Без колебаний и пошел. А метров с сотню повела она в самую чащу, нырнула под полог кустов и постепенно превратилась в настоящий тоннель. Сверху макушки зарослей, сплетаясь, образовывали нечто похожее на крышу. С боков - нерукотворный плетень. Чтобы шагать этим сооружением, надо было наклоняться вперед, отчего глаза все время пялились вниз, а не глядели вперед. Несколько раз он терял шапку, будто затаившийся леший хулигански сдирал ее своими закорюками. Местами не было иного выхода, как становиться на четвереньки и по-звериному преодолевать заломы. Голосов загонщиков в этом «подземелье» Сашка уже и не различал. Слыхал, будто, собаки затявкали, выстрел был, но все как-то разом пропало, сникло. Ему, чтоб не оконфузиться перед серьезными охотниками, ничего иного не оставалось, как наобум Лазаря матерясь и чертыхаясь, ползти, невесть, куда ведущей, тропою. Так он и тащился, даже покрикивал, временами. Тоннель, вскоре, будто, расширился и Санька подумал, что выбирается уже на свет божий, как в десятке шагов от себя разглядел в панике метущихся с лежки кабанов: один больше другого. Он приволокся прямехонько в их кубло. Сооруженное по всем канонам кабаньего строительного мастерства, оно имело сухую камышовую подстилку, окружено густым очеретом с боков и сверху, словно кунье гайно. Само кубло Санек рассмотрел не сразу; не до того было, чтобы восхищаться кабаньим жилищем. Разбуженные и испуганные его неожиданным появлением звери, фумкая и толкаясь, искали выход, который охотник собою и заблокировал. Кроме тропы деваться им было некуда. Стоило первому рвануться по ней, как следом понеслись и остальные. Когда Санька увидел, как громадный секач накатывается на него, страх и ужас сковали все его тело. Стрелять в «трубе» было немыслимо. Шарахнуться в сторону - тоже. В отчаянье он закричал, как ему казалось, в разрыв легких. И опрокинулся навзничь, закрыв глаза. Кабаны цугом с уханьем перелетали через распростертое его тело, даже не задевая копытом, словно и не человек лежал на их пути, не лютый враг, пришедший забрать жизнь кого-нибудь из них, а так, сухое бревно. Только треск и топот поплыл по тоннелю. Стадо вырвалось на свободу, и перло поперек загона. Кабаны ныряли в сугробы и, вылетая из них, поднимали фонтаны снежной пыли. Гриша, заслышав могучий ход стада, понял, что кабаны уходят из загона, и бросился вперехват. Мало-то и не хватило. Но все ж таки последнему секачу успел положить пулю под хребет. Остальные ушли не стрелянные. Сиганули через канал и растворились в просторах болот. На номерах еще взяли очаровательную огневку.

Умаявшись с кабаном, охотники уже перекусывали «на крови», а Саньки все не было. Он появился на просеке много позже. Его лицо было мертвенно-бледным и, словно мумия, без признаков жизни, как если бы колдовскою силой ее подняли от вековой немоты и забвения и она, гонимая чужой волей, тихо брела, взирая пустыми глазницами на давно-давно покинутый ею мир. Ничего не объясняя, «мумия» промычала что-то невразумительное и пальцем показала на стакан. Более чем убедительный жест поняли все. Но и выпив залпом, он качал головою без слов. Еще и теперь румянец не растекался по его щекам, оповещая о возвращении укрывшегося в пятках духа.

Расшевелили бедолагу к исходу дня, когда в последнем загоне он положил козла, а затем и крестовку. Сработала антишоковая терапия. Ступор сняло, и Санек заговорил...

Для человека с воображением, утомленного перепетиями охотничьего дня нет, пожалуй, ничего более приятного, как удобно расположившись в жарко натопленной избушке, прихлебывая чай, слушать бесконечные рассказы о лесе, зверье и, конечно, об охоте и охотниках. И несть числа историям и байкам: веселым и грустным, мудрым и пустым, но так или иначе, рождающим удивительные образы в головах слушателей. Сколько же их слышали стены избушек? А сколько самих избушек? Куда там сказкам «Тысяча и одна ночь»...

Сашкин рассказ ни у кого улыбок не вызвал.

— Да тут бы любой струхнул, Сань, — а ты правильно сделал, что упал, иначе было бы по другому, — заключил таежник Гриша — «борода». — Охоту эту долго помнить будешь. Потом все за хохму сойдет...

Сошло, как и вещал Гриша. Под вечер понедельника позвонил мне Санек и настоятельно просил заглянуть.

Дверь отворил не сам хозяин. С порога жена его Ольга ошарашила вопросом:

— Что это вы с моим Саней сделали? Бедный, так наляканый, бачишь, що сталося?.. Вон, лежит, — и проводила в комнату.

Моим глазам явилась картина не менее удивительная, чем давешнее Санькино приключение. Он возлежал на диване, а на пирамиде подушек покоилась его правая нога, в гипсе. Приставленный журнальный столик был накрыт легкими закусками. Стояли две рюмки и откупоренная бутылка «рябины на коньяке». Глуповато улыбаясь и хихикая, хозяин предложил присесть. Ольга добавила еще рюмку и всем налила. Видя мое замешательство, Саня произнес:

— За охоту!.. Будьмо!..

— Вот, вот, пусть расскажет, охотничек, — усмехнулась теперь и Ольга.

Я еще ничего не понимал. Но лежащая рядом со мной загипсованная нога взывала к участливости и вежливому вопросу:

— Что случилось, Сань? Что с ногой..., на работе?

— Да он на работе и не был после охоты. Его только в травмпункт и обратно возили. Так что травма не производственная, а охотничье-бытовая, выпалила Ольга и расхохоталась.

— При чем здесь охота, когда он домой прибыл жив и здоров. Бревно ему на ногу не падало, и кабан не ломал...

— В кабане-то все и дело, — еще более запутывала ситуацию Санькина «половина». — Расскажи, Шурик, расскажи...

— Давай еще по единой, а тогда... да ты сама начни, призвал Саня на подмогу жену.

Мы выпили. «Рябина на коньяке» растеклась теплом и умиротворенностью.

— Эх, мать честная, — прорвало Саньку. — Гриша, как ворона, накаркал. Помнишь, сказал, что охоту эту долго вспоминать буду? Так и есть, буду!..

— Помылся он после охоты, поужинал и сразу уснул, — начала рассказывать Ольга. — Я прибрала его монатки, вынесла на балкон лису, кабанятину с козлятиной обработала..., легла — поздно уже было, после полуночи. Вдруг часа в два Шурик страшно закричал. У меня чуть сердце не захолонуло. Что-то: — «Кабан... а-а-а, пошел прочь..., прочь!» — Потом удар и снова крик. Он тут на диване и спал. Ворвалась я в комнату. Сидит мой Шурик на диване, за ногу держится и стонет. Я к нему, — что случилось, — спрашиваю. — Ты чего кричал? — А он ноет и приговаривает: — «Ах, ты ж, мать твою, кабанье рыло!»... — Хочу взять ступню посмотреть — орет, больно ему. И без рентгена вижу — перелом. — Как же так, — спрашиваю, — Сань?

— А дальше так, — оживился Санек. — Снится мне охота и тот проклятущий тоннель. И, будто, как упал я, налетает на меня самый большой секач. Весь взъерошенный, страшный, с пеной на клыках. Приснится же, чудище! Я — орать. А он мою ногу рвет. Пытаюсь отогнать — нет, пуще звереет. Тогда я и размахнулся, по рылу его съездить. А вот оно, рыло, — показал Саня на стену комнаты.

— Скорую я вызвала, а что врачам сказать — ума не приложу, — продолжила Ольга.

Так он сам поведал. - «Сон, - говорит, - приснился, кошмарный, вот я и... саданул ногой в стенку».

— Врач глаза вытаращил, на напарника смотрит и тихонько так спрашивает: — «Что, сам, в стенку?» — И опять: зырк, зырк — переглядываются. Ну, вроде как, не с мухами ли в голове парень? Повезли. Сделали рентген. Убедились — перелом. Гипсуют, а врач и спроси: — «А снилось-то что, раз так отчаянно врезал?». Шурик отвечает: — «Кабан ногу грыз, так я его по рылу... с размаху!..»

— Ты бы, Вань, видел, что было. Доктор от хохота зеленый стал. Ему самому нашатырь давали. Сестра инструмент уронила. Врач пришел в себя и к Сане: — «Все видел, но чтоб так, по-мазохистски, себе конечности ломали — никогда. Уникальный вы пациент. Это ж как охоту любить надо!? Вас навроде Шарикова студентам показывать следует»... — Потом домой доставили: «Лежи, — говорят, — охотник! — А вы, хозяйка, диван от стенки отодвиньте, не ровен час, ему медведь привидится».

Потрясенный завершением нашей охоты, я, как и ранее Санька, какое-то время молчал. Потом дернулся раз — другой и... «зарыдал», обливаясь слезами, еще, может быть, пуще, чем лечивший его доктор. Разве выравнивали меня не нашатырем, а «рябиной на коньяке»...

С этой охоты Санек в угодьях не хулиганил. Вот, что значит кабаны! Серьезные звери — враз мужика перевоспитали. Но охоту он любил, как и прежде. Только отношение к ней стало иным, правильным. Что касается другой его страсти, об этом сказать ничего не могу.

Иван Касаткин, г. Киев

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *


+ 6 = сeмь

hogan outlet hogan outlet online louboutin soldes louboutin pas cher tn pas cher nike tn pas cher hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher woolrich outlet woolrich outlet pandora outlet pandora outlet