С вальдшнепиной подорожной

Всем российским и французским орнитологам, кольцевавшим вальдшнепов в России от благодарного почитателя этой птицы

Звездное небо с всплывшей багровой луной простерлось над лесами и перелесками, оцепенело стынущими в октябрьской ночи. Вальдшнеп Цвик, прилетевший сюда еще в сумерках из ближайшего леса, кормился на выпасах, шарил старательно клювом в коровьих лепехах, хватая им личинок, погружая его в мягких, влажных местах в почву будто щуп-зонд и выхватывая питательных червей.

Жирующий кулик, увлеченный добычей вкусной еды, не сразу обратил внимание на блуждающий свет, который по мере приближения становился объемной и ярче, перебивая резким сверканием ровное свечение луны. Казалось, еще одна более яркая луна, скатившись на приречную луговину, катится, посовываясь из стороны в сторону, как раз туда, где Цвик лакомился ленивыми сонными червями.

Застигнутый этим пронзительным свечением невесть откуда взявшейся второй загадочной луны, ослепленный Цвик, надеясь на защитную окраску своих перьев, запал в траве, вжался в нее, рассчитывая пересидеть, переждать таинственное явление ходячего света, но влажное мерцание глаз выдавало его, отражаясь в свете галогеновой фары в руках двуногого, давно заметавшего живой блеск удивленно-недоумевающего взгляда птицы.

Свет приблизился почти вплотную к неподвижно замершему кулику, остановился, ослепляя Цвика, затем сверху на него пало что-то прозрачное, цепкое, не дающее взлететь в спасительную темноту, и он затрепыхался в сетке вальдшнепиного сачка. Нестерпимый яркий свет наконец погас.

Светила в небе обычная луна и еще небольшой фонарик в руках разговаривающих двуногих.

Цвика вынули осторожно из сетки, бережно расправили маховые перья, определяя его возраст и что он пролетел уже достаточно много до встречи с ловцами, что он не местовой, затем поместили в плотный мешочек, взвесили на миниатюрных весах и в довершение всего, когда маленькое сердечко лесного кулика было готово разорваться от страха и боязни неведомого, ему надели и закрепили на лапке непонятное колечко с номером. Вальдшнеп покорно-обреченно сидел в теплых ладонях одного из ловцов-орнитологов и совсем не удивился еще одной короткой вспышке фотоаппарата, снявшего на кадр редкий для людей момент: человек с живым вальдшнепом в руках.

Цвик не подозревал, что в охотничьих журналах сплошь и рядом, почти из номера в номер печатаются статьи о его собратьях, а красочные фотографии, в основном, кажут зрителю этюды с добытыми и повисшими по-неживому вальдшнепами рядом с ружьями, сразившими их коротким, безжалостным громом, кожаными поясами-патронташами, из гнезд которых выглядывают донца нарядных патронов с весело поблескивающими нестреляными капсюлями. Будь Цвик тщеславен, подобно людям, то понял бы, что после этой вспышки он — крупная знаменитость в вальдшнепином мире, почти такая же, как кинозвезда Голливуда, дорогая фотомодель из разряда высшего человеческого бонитета или очередная мисс Очарование. Но на него столько навалилось событий в эту ночь, что, даже будучи выпущенным на волю, он не верил чувству земли под ногами, не ошушал холода заиндевевшей травы, а когда луч фонарика скользнул на секунду вбок, Цвик переступил лапками, и, приходя в себя, проворно юркнул в темень, и едва лучик зашарил по тому месту, где только что был окольцованный вальдшнеп, он свечкой взвился в ночное небо, улетая прочь от такого опасного общества.

Перелетев через речку, продолжил жировку на зеленях, пока наступающее утро не застало его на опушке дубравы.

Птица затаилась среди кустиков, слившись с опавшей листвой. Колечко, клюнутое раз-другой клювом-карандашом, сидело на лапке плотно, в самую пору, не болтаясь и не сдавливая, не мешая Цвику, и он, перестав дивиться такому обстоятельству своей вальдшнепиной жизни, мирно задремал первым еще сторожким сном-забытьем, затем, обсидевшись, ушел в дрему глубже, пока ленивые лучи позднего солнышка не разогрели к полудню заиндевелую озимь.

Изредка шелестел дубовый лист, медленно опадая к подножию дерева, шуршали неугомонные вездесущие мыши, чокали стайки дроздов, перелетая с рябины на рябину, где-то противно орали сойки и чинил-доплетал свою обветшалую за сезон ловчую сеть трудяга-паук. Все было буднично привычным, как и сотни прожитых дней всегдашней лесной жизни, и даже отдаленные хлопки выстрелов, похожие на щелканье пастушьего кнута, не мешали дремоте днюющего кулика.

Легкий вспорх крыльев и торопливо знакомый ход вальдшнепиных лапок по опавшему листу нарушили ленивую негу отдыхающей птицы, и Цвик увидел еще одного долгоносика, перелетевшего с дальней дубовой опушки, выбежавшей дальше всех в бирюзу зеленей осеннего поля. Он лишь слегка пошевелился, привстав на ножках и надувшись оперением, и вновь мирно-задремал, не обращая внимания на заметно приблизившийся сдвоенный ружейный хлопок: бах-бах! Через некоторое время в тишине вянущей осени вновь бухнуло коротким ударом бездымки, но Цвик не желал выходить из состояния уютного покоя.

Морда крапчатого сеттера с большими висящими ушами неведомо как оказалась в опасной близи от затаившегося кулика. Легавая застыла в мертвой стойке, ожидая подхода охотника, и если бы не столетние запреты, прочно вбитые в собачьи инстинкты путем дрессировки и натаски, то оставалось лишь совершить последний прыжок, чтобы прижать лапами затрепыхавшуюся добычу к опавшей листве.

Вальдшнеп в своем ржаво-буром оперении, сливаясь с палым листом, как в шапке-невидимке, и сам был похож на древесный лист, завершенный длинным клювом будто черешком, соединявшим его не так давно с веткой в одно целое. Оттого и сидел так плотно перед самой собачьей пастью, считая, что собака постоит и уйдет, не зная о тонком и сильном чутье подружейной, данном ей матерью-природой с момента рождения. И если бы не это ценнейшее качество, развившееся у охотничьих псов от первобытных амфиционов*, улавливать запахи, исходящие от дикой лесной живности, то весь собачий род давно исчез бы с лица Земли, вымерев от голода или переродившись во что-то другое. Но, к досаде вальдшнепиного племени, подружейные собаки, разыскивая днюющих куликов, не пользуются ни слухом, ни зрением, а лишь тонкой струйкой птичьего запаха, уловленного чутьем влажного кожистого носа.

Цвик услышал и увидел охотника с ружьем, заходящего с хвоста замершей на стойке собаки. Вот он остановился, вжал приклад ружья в плечо и скомандовал изнемогшему от страсти сеттеру: «Вперед!»

Вальдшнеп-незнакомец, не выдержав остановки двуногого, нервно сорвался из-под соседних кустов на долю секунды раньше, чем посунулась вперед собака, подавая под выстрел сработанного Цвика. Охотник, как это часто бывает, если поднимается пара птиц, раздвоился вниманием, и оба заряда семерки, сшибая мелкие ветки с листьями, просвистели мимо.

— Какой дуплет упустил! — корил себя незадачливый стрелок. — Это тебе не на стенде тарелочки колошматить.

Спугнутые вальдшнепы, счастливо избежав смертоносной дроби, забились в самую середину дубравы и, сев в непролазной пустельге рядом с краснеющим от ягод кустом шиповника, уже не могли дремать так безмятежно, как до встречи с собакой и охотником.

Из этого леса нужно было улетать — слишком часты стали встречи с двуногими. И если ночью по неизвестным и непонятным Цвику причинам они отпустили его на волю, вместо того чтобы тут же съесть, как проделывал это с червями и личинками долгоносый кулик, то ружейные выстрелы со свистящей мимо дробью ясней ясного дали понять: оставаться опасно.

Едва стала гаснуть вечерняя зорька, птицы как по команде выдрались из густельги и, взяв сразу хороший ход, устремились вдогон за ушедшим на покой солнцем, повинуясь древнему инстинкту направления, будто неведомый штурман, еще в доисторические времена прочертив и рассчитав курс движения за зимовку самым первым долгоносикам, размножил вальдшнепиную лоцию и заложил ее в память самого крошечного, еще не рожденного луковичка-кулика на тысячи и тысячи поколений вперед.

Пролетные кулики летели в вечереющем пространстве, перешедшим в звездную лунную ночь, не снижая частоты взмахов серповидных крыл и вряд ли задумываясь о своих анатомических особенностях в виде воздушных мешков и трубчатых косточек, наполнявшихся воздухом от работы плечевых мышц где-то там внутри.

Вальдшнепы плыли, летели сквозь ночь над спящими селами, притихшими городами, заброшенными деревеньками, над бессонными автострадами и железными дорогами, где даже ночью не кончалось хлопотливое двустороннее снование движущихся огней и к утру были далеко-далеко.

Ближе к полудню небесным кочевникам ветром подволокло набрякшие холодной мокрядью низкие тучи, зашелестел нудный дождь, вставая порой снежной пеленой-завесой. Оголодавший Цвик, не дожидаясь темноты, бегал по мокрой листве вместе со своим негаданным попутчиком, хватая случайных козявок и сталкиваясь иногда с точно такими же, как он, пролетными долгоносиками, не боящимися в эту морось дневных пернатых хищников.

В тускнеющих сумерках снег повалил не-шутейно, облепляя не опавшую до конца листву деревьев липучей тяжестью, сгибая в дугу обреченно-покорные березки, осинки, клоня их непосильной ношей к самой земле. Каждый кустик бересклета, каждая былинка и прутик, облепленные и придавленные ватной белизной снега, казались непреодолимой преградой.

В лесу стало глухо от обвисших снежными шалашами ветвей, по-зимнему белым-бело. Зима нагоняла своим пугающим дыханием и догнала-таки Цвика, уходящего от этой неотвязной погони в страну закатного солнца, а там, в кайских лесах, откуда он начал свой путь, где появился на свет два года назад, где летовал и куда возвращался неизменно после зимовок, где тянул над ажурно-сквозными осинниками, отыскивая самку-вальдшнепиху, давно сковало морозом землю, встали бегучие воды, крытые молодым льдом, не по разу отметелило первыми вьюгами и стояла настоящая вятская зима. Здесь же, как подсказывал Цвику инстинкт, был первый упреждающий снег, который через день-другой обязательно сойдет, добавив лишней воды в переполненные колеи и лужи лесных дорог. Кулики бегали и бегали по мягко липкому, ныряя под обвисшие ели, где в укрытии колючих лап зеленела трава с прибитым ветрами осенним листом, хватали козявочек, личинок, доставали из дерновины извивающихся червяков, спеша утолить свой голод и оставляя за собой крестики следов. По людским же приметам, через сорок дней после первого ложился настоящий зимний снег.

За ночь циклон с антициклоном, бившиеся неведомыми титанами в безлунном небе, обессилили, пали, утихли, раскидав за горизонтом обрывки изодранных долгим боем снежных туч, будто остатки разгромленных печенежных орд. В свете занявшейся зари над лесами встала туманом потная испарь холодеющей земли. От темной бурной ночи, как от черной овцы белый ягненок, родился ясный безветренный восход, обещавший погожий день, и чем выше поднималось ленивое солнце, тем больше пригревало с южной стороны склонов и опушек, тем быстрее стаивал выпавший снег. С сосен, елей, берез, осин и дубов белое рушилось вниз целыми пластами. Одни деревья находили в себе запас упругих сил и медленно распрямлялись, другие так и остались согнутыми. Некоторым сломало верхушки, иных переломило пополам. Особенно от вчерашнего снеголома досталось богатырям-дубам. Облитые несроненной медью листвы будто кольчужной бронью, дубы не желали гнуться-кланяться, приняв на себя таранную тяжесть мокрого снега, и теперь то тут, то там виднелись отломленные сучья, свежие расщепы разорванных повдоль стволов, вывернутые с корнем, поверженные наземь цельные деревья, громоздящиеся непроходимыми завалами-засеками.

Возле одного такого дуба Цвик набрел на знакомые ржаво-бурые с пестринкой перышки словленного каким-то хищником вальдшнепа: разбитая, расклеванная птичья головка с мотающейся на тоненькой жилочке нижней половинкой клюва валялась рядом с кучкой перьев. Видно, сова или филин словили в предутро жирующего долгоносика или дневной ястреб успел спозаранку закогтить птицу и позавтракать вкуснейшей вальдшнепятиной. Каждый спешил воспользоваться ясной погодой. Цвик поскорее покинул нехорошее место и забился в густой березняк-карандашник на солнечном угреве отдохнуть и подремать.

Дни летели за днями, уносимые рекой времени в невозвратное прошлое, становясь все короче и короче. После памятного шатоломного снегопада устоялась сырая, дождливая осень. Любое облачко величиной всего с носовой платок щедро опаивало набухшие влагой лужи и болота. Низкие облака с туманом скрывали солнце, казалось, позабывшее о мокнущей в слякоти земле. Утренний рассвет трудно сочился размывчатыми полутенями, перетекая еле-еле в серенький ненастный день, и лишь нечаянный полуденный луч солнца, невзначай мелькнувший в прогале насупленных туч украденным поцелуем напоминал о себе скромной полуулыбкой далекого друга.

Почва размокла, выгнав дождевых червей из глубоких земляных ходов, и они раскиселились утопленниками на дне дорожных луж. На голых деревьях и кустах набухали капли воды и, не удержавшись на кончике чуткой веточки, падали вниз, беспокоя построжавшего в капель кофейно-пестрого красавца-вальдшнепа. Цвик умудрялся сохранять сухость оперения в такую мокрядь где-либо под еловой нависью или у могучего комля сосны с подветренной стороны.

Тревожимый капелью, кулик перебрался на опушку леса, обрамляющего акварельную сочность озимого поля, за которым виднелось десятка полтора игрушечных издали избенок полузаброшенной, оглохшей от вековой тишины, деревеньки, куда он нет-нет, да и летал на кормежку. Обманутые вернувшимся сырым теплом обленившейся осени, набухли почки липы, березы, осины, и если бы не красно-кровяные гроздья калины, не обилие опят с изредка попадающимся поздним и от этого еще более ценным дорогим грибом-боровиком, если бы не грузди, мощно вздыбившие на своих хрустких шляпах-воронках палый лист, сучки и корни деревьев, то можно было запросто подумать о весне. Когда случалась ненадолго ясная зорька на восходе, то наносило порой далекое бульканье и шипение токующего тетерева, поддавшегося очарованию осенней весны. О заплутавшей где-то зиме никто не хотел поминать, даже зайцы, уже почти совсем цвелые, похожие в своих штанах на комочки белейшей медицинской ваты, не особо торопили ее приход.

В один из таких сумрачных дней открылась охота с гончими. Безмолвные и тихие до этого чаши наполнились порсканьем охотников, жарким гоном помкнувших по зайцу гончих, ружейными выстрелами и переливами медноголосых охотничьих рогов.

Небольшая группа охотников, растянувшись в цепь, не спеша продвигалась вперед, прочесывая окраек леса, обходя то и дело полные дождевой воды лужи и колеи заброшенных дорог. Было волгла. В любую минуту могло ливануть с небес холодным душем ради проверки непромокаемости плащей-накидок двуногих, упорно не желавших остаться в день открытия зимней охоты без добытого зайца.

Крайний в цепи охотник, тускло поблескивая никелем гравированной колодки ружья, прошел поблизости от затаившегося Цвика и встал неподвижно квартальным столбом, едва мощный башур осенистого выжлеца, столкнувшего косого прямо с лежки, в вершине поваленной сосны, взревел по зрячему. Охотник замер, сливаясь с серо-зеленой корой осин, обступивших прогал дороги и поводя в волнении воронеными стволами дорогой вертикалки. Гон крутнулся, ушел было в сторону, вновь через некоторое время приблизился, наплывая на затаившегося под сиротливо облетевшим кустиком вальдшнепа, удивленно наблюдающего за ничего не чующим двуногим. Молоденький листопадник, ошалев от яростно наседающей погони рыдающего как под кнутом выжлеца, выкатил прогалью на очарованного дивными звуками стрелка. Первым выстрелом он промахнулся, но второй опрокинул зайчишку на палый ковер резиново-упругой листвы.

— Доше-ол! — радостно и протяжно гаркнул охотник и переломил щелкнувшее эжекторами ружье. Сила скрытых пружин откинула стреляные гильзы в жухлую травяную некось, стрелок поднес стволы к губам и протяжно глухо протрубил в дуло. Ему тотчас серебряно отозвалась валторна хозяина собаки. Выжлец с голосом домчал до упавшего зайца, обнюхал белый комок, лизнул кровь с разбитого дробинкой глаза и уселся на задние лапы, остужая жаркое дыхание глотки прохладой воздуха, рядом с добычей, к которой уже подходил счастливый охотник и поспешали сойтись остальные.

Вскоре рыжим лоскутом забилось пламя походного костра, повисли на сучьях берез холодно мерцающие ружья рядом с отпазанченным зайцем, закипело в прокопченном помятом чайнике и развернулось охотничье столование усталых и обрадованных привалу шумных зайчатников, поздравлявших удачника «с полем» и пивших «чарку на крови». Все говорили и говорили, перебивая и не слушая один другого, и ни у кого не было на разуме, что они не одни на этой опушке, что на них смотрят два темно-вишневых глаза пернатого «свидетеля», видевшего все от начала до конца. И только собравшись в обратный путь к оставленной у лесникова кордона машине, они случайно вытурили обсидевшегося под кустом пестро-кофейного красавца-вальдшнепа, не выдержавшего появления выжлеца рядом с собой. Пятикратно прокашляла чья-то расторопная эмешка, сразу полегчавшая в руках владельца. Почти полфунта отличнейшей твердой полированной заячьей дроби из этих патронов просвистело впопыхах по мелькающему меж ветвей долгоносику, и в этот раз ушедшему от выстрелов без малейшего вреда.

— А ты, Сергей, говорил, нет вальдшнепов! — еле донеслось до слуха перепуганного канонадой Цвика.

Вальдшнеп, наверстывая дни отдыха, с наступлением моросящих сумерек заложился в длительный ночной полет-перегон, держась одному ему известного чувства направления в вечерние страны. Все было бы хорошо в эту ночь, если не считать внезапной встречи с высоковольтной линией. Цвик еле успел увернуться, лишь слегка задев за один из проводов кончиком крыла. Природа почему-то предпочла отдать биолокационный механизм летучим мышам, вместо того чтобы снабдить такой полезной для ночных перелетов вещью вальдшнепов, по-своему решив, что для этого им хватит и ночного зрения. К утру наступающего дня, перелетев над беспокойными волнами какого-то очередного водохранилища, лесной кулик ткнулся в одичалый, облетевший вишенник по соседству с капустными кочанами чьего-то огорода на окраине маленького городка.

Туманный день с так и не выглянувшим ни разу солнцем Цвик провел на этих, казалось, забытых хозяевами грядках, слыша лай дворового пса, гремевшего цепью у конуры. Только и событий за день, что налетевший внезапно тетеревятник словил голубя-сизаря, да подрались на крыше сарая две соседские кошки. В перерывах зыбкой дремы Цвик кормился слизнями, облепившими нижние листья, отставшие от капустных кочанов.

Уже зажглись уличные фонари и вкусно запахло духом настоящих дров от ленивых дымов печных труб, когда вальдшнеп-одиночка, цыкнув при взлете, потянул вдоль сумрачного овражка, улетая с такого кормного и гостеприимного огорода.

Цвик летел над темными полями, ночным заревом больших городов с высотными домами, огнями рекламы и высоченными трубами ТЭЦ, отмеченными красными маячками лампочек, еле различимых в подбрюшье низких туч. Порой начинало отсеивать мелкой снежной крупой, порой капало слезной мокрядью отчаявшейся, покинутой всеми одинокой осени, мечущейся с тоской брошенной, еще не так давно желанной красавицы, на которую всякий прохожий вскидывает восхищенный взгляд, пока она царственно-величаво проплывала мимо в шелесте полураспахнутых одеяний, спеша на свидание к тому, кто был властен над ее душой и телом.

Одинокий кулик летел сквозь темные пространства, и только усилившийся до буревого гула ветер гнул в последнем поклоне вслед улетающему в чужие страны Цвику тонкомерные березки, осинки и липы, махал прощально лапами матерых сосен и елей. Вальдшнеп перечеркивал своим трепещущим полетом всю европейскую часть России с востока на запад. Вольный дикарь, он нисколько не задумывался о таких мелочных условностях, как межевые аншлаги заповедников, заказников, зеленых зон, ОПХУ, госфондов и охотничьих хозяйств, тем более не обращая внимания на колючку ограждений запретных зон и воинских частей. Где захотел — там и остановился, сделал потычку клювом, отметился автографом птичьего помета. Так в свое время вершились великие переселения народов, сметавшие на своем пути оседлые цивилизации, государства и границы, возвращаясь в первобытное состояние золотого века, когда были равны дичь и охотник.

В одну такую ночь запоздалый вальдшнеп пересек безлюдную приграничную полосу обеспечения и сам, не ведая о том, миновал государственную границу, перелетев через Буг-реку. Теперь он летел над Польшей, став из простого пролетного кулика-долгоносика волонтером заграничного похода, и если б за каждый перелет на зимовку и обратно людским подобием присваивалась какая-либо нашивка, как за ранение, или иной отличительный знак, то у Цвика их было бы две и на подходе было производство к третьей.

Так он миновал Торунь — родину великого Коперника, передневав в изрытом кабанами ельнике, и если бы был в силах объять в мыслях преодоленные пространства, как это иногда могут делать очень задумчивые люди, едущие в поездах дальнего следования, глядючи на бесконечные просторы из уютных вагонов с чистыми постелями и ласковым подрагиванием чайных стаканов в узорных подстаканниках, то вряд ли это что-либо сказало сердцу Цвика. Ему не было совершенно никакого дела ни до европейской плиты, составляющей одну из частей земной планеты, ни до великой русской равнины, разлегшейся до васнецовской Вятки и предгорий Каменного пояса в восточной части этой плиты. Просто маленький комок живого птичьего тепла делал необходимое для выживания вальдшнепиного рода дело, трепетом серповидных крыл уносясь каждую осень в даль трансконтинентальных перелетов и набираясь при этом путевых впечатлений гораздо больше автора знаменитых «Писем русского путешественника». (М. Карамзин — А. Б.), следуя всего лишь по вальдшнепиной подорожной, выданной ему матерью-природой.

Чем дальше в глубь «вечерних стран к последнему морю» продвигался лесной кулик, тем мягче становилась европейская осень. Иногда Цвик задерживался на несколько благоприятных дней, как было в саксонской Швейцарии, к юго-западу от Дрездена, когда он летел над Германией, доцветавшей в садах и парках самыми поздними цветами, а уютные виноградники французских провинций так и манили остаться на всю зиму, пока он пересекал, подобно странствующему пилигриму, знаменитую своими винами Шампунь. Но, движимый непонятным чувством явиться именно туда, куда было заложено природой и тайным кодом места назначения, Цвик кочевал вслед за ежедневно садящимся на западе солнцем. Этот невеликий живой комочек перьев, сам не зная о том, повторял в микроминиатюре тысячелетнее движение евразийских народов, исторгавшихся циклично из недр Центральной Азии и подсознательно повторявших век за веком ежедневный ход древнего светила, с востока на запад с неумолимостью земного вращения, о чем так хорошо сказал в свое время старый желчный Бунин: «Не взойдет над степью солнышко с заката...»

Это была река времени, по которой проплыли все сущие европейские языки. Запад время от времени предпринимал встречное движение, но это было движение войск, армий, и, исчерпав свои силы в восточных, ничего не дающих, бесплодных усилиях, остатки таких полчищ обессиленно брели обратно, тогда как с востока двигались, напирая друг на друга, новые и новые народы с детьми, женами, стадами и жилищами. И пусть удавалось опрокидывать гуннов на Каталунских полях, это ничего не меняло: восток своей избыточностью давил через ворота народов (урало-каспийские и причерноморские степи) на изнеженное мягким климатом благодатное Средиземноморье. Это был биологический закон человеческих миграций-переселений в извечном стремлении обрести место под солнцем, занять свою историческую нишу. Лесной кулик, не зная всего этого, как миллионы себе подобных долгоносиков, каждой осенью повторял свой трансконтинентальный перелет, уходя от злой бескормицы и жгучих морозов в тепло околоатлантических зимовок.

... Окрестности Реймса, где гордая дочь Ярослава Мудрого — княжна Анна — когда-то в одиннадцатом веке отказалась при коронации присягать на католическом Евангелии и где сейчас зимовал Цвик, ничем не отличались от прочих. Древние холмы Франции, утыканные величественными развалинами былых рыцарских замков, равнодушно впитывали в свою дерновину зимние дожди, принесенные ветром с близкой Атлантики. Всюду была вода и сырость, а мглистая завеса дождя закрывала расплывчатый горизонт окрестных полей и сумрачные, пахнущие лесной прелью пригородные рощи Санлисе и Мондидье. Промозглый ветер одинаково безразлично обдувал и ажурную каменную готику Рейнского собора, знаменитого тем, что строился более сотни лет, и кровли монастыря святого Викентия, и роскошные дворцы времен поздних Людовиков, и высотные коробки домов в современных кварталах. Однако, несмотря на зимнюю слякоть, окрестные любители охоты, как и все охотники Франции, спешили не упустить свои возможности и отправлялись при первом удобном случае пострелять зимующих вальдшнепов, скопившихся в зарослях дубовых лесов и виноградников. Отдельные дубы, стоящие в тех лесах, достигали возраста шестисот и более лет, помня, должно быть, и столетнюю войну, и Жанну д'Арк, и видели многое такое, чего не посмели записать в своих пергаментах стеснительные хронисты-грамотеи, подцензурные той или иной королевской династии.

Порой самые ранние муниципальные дворники выпугивали с газонов жировавших всю ночь напролет вальдшнепов прямо посреди каменных громад города. Спугнутые птицы улетали в ближайший лесопарк, где бродили до утра шалые от напора крови и неистраченной энергии романтические парочки юных французов. Порой вспугнутые вальдшнепы находили дневной покой среди мраморных надгробий тихого кладбища Сент-Женевье де Буа, плотно нашпигованного бывшими русскими «их благородиями», оставшимися в чужой земле до Судного дня.

Охота в ближайших пригородных рощах была запрещена и каралась весьма строго, но в дальних от городов угодьях день-деньской длились нескончаемые вальдшнепиные сафари, гремели выстрелы специальных ружей с расширением в дульной части и кидающих кубическую дробь с очень широкой осыпью по вспархивающим от спаниелей и легавых тут и там долгоносым куликам-волонтерам, будто специально собравшимся на этом пятачке Западной Европы, чтобы ценой своей жизни дать возможность французским стрелкам проверить меткость глаза и верность руки.

И пусть Франция считается страной шикарного охотничьего спорта, но все равно Цвику не хотелось в один из дней повиснуть в удавках патронташа какого-нибудь Жака, Рене, Гийома или Оливье, точно так же, как в покинутой на время зимовки России угодить в шулюм или гусятницу местному вальдшнепятнику где-либо под Суздалем, Коломной или Саратовом с Пензой. Поэтому Цвик постоянно держался настороже и, если случалась поблизости охотничья собака или оказывался стрелок, затянутый от сапог до капюшона во все непромокаемое, то норовил взлететь, отбежав в спасительную крепь и прикрываясь древесными стволами. Вряд ли зимующие вместе с Цвиком вальдшнепы догадывались, что после многострадального утиного племени они самый массовый вид охоты и стрельбы как на пролете, так на зимовках. «За морем — не напасть! За морем бы не пропасть!»

В середине рождественских праздников, когда весь люд Франции, за исключением тяжелобольных, пил и веселился, нежданно-негаданно прорвались к Европе откуда-то из-за Шпицбергена настывшие в громадном морозильнике Северного полюса массы арктического воздуха. Грунт сковало до каменной твердости, захрустел зловеще на бесснежье схваченный стужей мерзлый дубовый лист. Замерзающие и голодающие вальдшнепы устремились партиями еще дальше на побережье Бискайского залива, в Бретань и Аквитанию, в междуречье Луары и Дардони, но и там бедствующим куликам не было спасения. Они обмораживали незащищенные ничем нежные пальцы лапок, замерзали к радости бродячих кошек, и дворники находили их повсюду: Нанте, Руане, Шербурге, Лиможе, в парках, газонах, скверах, на кладбищах, садах и дорогах.

Замерзающий Цвик, уже не чувствовавший кончиков пальцев на прихваченных морозом лапках, нашел в себе остаток сил, выжал из себя последки энергии и на пределе невозможного, миновав угрюмые теснины Ронсевальского ущелья, перевалил Пиренеи, очутившись в более теплой Испании, прикрытой от вторжения северной стужи горными цепями.

Вместе с вальдшнепами от этих холодов пострадали и массы водоплавающей дичи, скопившейся на приморских болотах и озерах, не ко времени покрывшихся льдом. Люди находили полуживых уток, казарок, лебедей, приносили домой и спасали от холодной и голодной смерти, но кто бы знал, сколько пришлось ненайденных на одну спасенную птичью голову, сколько замерзло, было расклевано вороньем и съедено благоденствующими лисами?

Уж давно отступили холодные северные антициклоны, побежденные натиском юго-западных ветров, прилетевших от Гибралтара и еще дальше, от самых Канарских и Азорских островов. Цвик отъедался, отходил от перенесенных испытаний, не спеша покидать страну, еще не так давно знаменитую тем, что при виде женщины блондинки останавливалось уличное движение.

Внешне все выглядело почти благополучно, Цвик набрал прежний вес, только коготки пальцев на обеих лапках стали сохнуть и закругляться, как бы оплавленные невидимым пламенем термического ожога или действием какой-либо непонятной химии, да подошва правой лапки замозолилась толстым утолщением. Нередко на кормежке он встречал совершенно культяпых соплеменников, у которых вместо той или другой лапки торчала из голени сиротливая культя, едва затянувшаяся после отпадения отмороженных пальцев. Одни кулики стали добычей охотников, другие померзли и достались в корм всякого рода хищникам, как пернатым, так и четвероногим, и если бы протрубить сбор, сделав солдатским побытом поверку-перекличку, то недосчитались бы доброй половины долгоносых волонтеров, пожаловавших сюда прошедшей осенью на зимовку.

Но прибывало солнечное время суток, и день весеннего равноденствия (18 марта) Цвик встретил в пути-дороге, далеко-далеко за Вислой-рекой, оставив за собой почти всю Европу, возвращаясь на летовку в тот же лес, где когда-то проклюнулся на свет из яичной скорлупы. И снова его вело солнце, встающее ежедневно на восходе. Так «встречь солнцу» шли когда-то в старину ватаги новгородских ушкуйников, пробиваясь в сказочную Юргу за мягкой рухлядью, так же по весне двигались на летние гнездовья перелетные птицы.

Кончался синий март. Леса давно почернели, сбросив зимние шапки снега. Тихо, по-дождевому, опадала редкая капель с еловых и сосновых лап, высверливая в осевших, напитанных водой сугробах ноздреватые ямки. Одуряюще пахло талой хвоей, горечью осины, вдоль речек наивно распушилась козья ива и ждала Вербного Воскресенья придорожная страдалица — верба. Кое-где по угревкам уже очнулись от зимнего забытья первые березки, погнав по древесным жилкам тугие струйки сладкого сока.

Сотенные табуны гусей шли в вышине вольно и мощно, ночью и днем, держа путь на северо-восток и мало опасаясь пернатых хищников. Им еще долго лететь к низовьям скалистых тундр Новой Земли, полня гагаканьем солнечный простор и оставляя далеко внизу оторопело-радостных охотников, ждущих открытия весеннего сезона.

Боровые петухи-мошники давно сошлись на древних родовых токовищах, и в утренних предзорьях, пролетая над сосновыми гривами, Цвик слышал порой яростное глухариное точение-скрежетание, томное квохтанье сереньких копалух.

Цвик шел в числе самых первых вальдшнепов-ветеранов все дальше и дальше, на норд-ост, порой опережая неспешный ход весны. Иногда ударял чувствительный озимок, укрывая снегом мокрые лесные проталины, и тогда кулик привычно голодал, пережидая нечаянную белую тропу, или вспячивал немного обратно, откуда прилетел накануне.

С наступлением лиловых сумерек загоралась выше всех в небе самая первая и вызывающе яркая кич-юлдуз (звезда вечерница — тат.), подмигивая вчерашнему едва народившемуся месяцу, и Цвик тянул с хорканьем над прозрачными березняками, сумрачными вырубками, зовя желанную вальдшнепиху. День, согретый ласковым солнечным теплом, вальдшнеп проводил возле очередной самочки, если она находилась во время вечерней или утренней тяги, или же в одиночестве где-либо на солнечной стороне овражка. Он неспешно кормился, а насытившись, дремал в ожидании сумерек, слушая нескончаемый дроздиный разговор. Порой юркая ящерица, застывшая на комле кривой березы, не мигая смотрела своим миллионнолетним взглядом на смирно-ленивого долгоносого красавца.

Все было бы прекрасно, если бы не гремели снизу от земли из потемок выстрелы суетливо-поспешных стрелков и не свистела мимо дробь в тех лесах, где Цвика догоняло открытие весенней охоты, но иногда он делал хороший рывок вперед, в одну из ночей, улетая дальше в сторону Вятки, и отрывался от надоевшей еще на зимовке ружейной стрельбы.

... Выстрел, обжегший грудку и живот, грянул неожиданно из-за кудрявой сосенки на порубке возле ручейка, вдоль которого тянул кулик. Не было видно никакого движения двуногого, ни тем более суматошной вскидки ружья, от которой опытный Цвик вилял резко в сторону и уходил всегда невредимым в темень апрельского вечера. Враз одеревенело тельце. Вальдшнеп дернулся от удара, резко снизил полет и, теряя силы, дотянул-таки до соседней сечи, где и упал в сушь прошлогодней травы. Только что послушные крылья несли его в воздухе, и жизнь разворачивала перед ним очередное откровение весеннего вечера — и сразу жгучий удар, бессилие и подгибающиеся от страшной слабости ноги. Кровь оросила рыже-пеструю грудку, брюшко, запузырилась из полуоткрытого клюва слабеющего с каждой секундой Цвика, напрасно старавшегося выпутаться из цепкой сухости трав, но он лишь шуршал по ней слабеющим крылом, смертно закатывая прекрасные глаза.

Свет трехбатарейного фонарика, направленный в сторону подозрительного шороха, открыл взгляду не стрелявшего сегодня охотника, идущего к напарнику в полной темноте, уже агонию птицы. Цвик с последним судорожным вздохом успел вспомнить тот осенний яркий луч галогеновой фары, и жизнь покинула его. Просто и буднично. Как и все происходящее на Земле с ее обитателями. Еще по-живому теплый, с послушно размягченным телом, он уже не реагировал ни на свет, ни на руки двуногого, поднявшего его из травы, не слыша разговора сошедшихся у квартального столба охотников, но чуял, как его вторачивают в патронташную удавку...

* Амфиционы — медведесобаки, типичные хищники анхитериевой фауны Земли. Сходны строением зубов и лап как с собаками, так и с медведями. Жили около 5,5 млн. лет назад.

Анвяр Бикмуллин

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *


3 × тpи =

hogan outlet hogan outlet online louboutin soldes louboutin pas cher tn pas cher nike tn pas cher hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher woolrich outlet woolrich outlet pandora outlet pandora outlet