С лайкой по перу. За гусями

Прежде чем поделиться с читателями теми данными, ко­торые я приобрел, охотясь шесть лет с лайкой в Архан­гельской губернии, мне хочется сказать несколько слов в защиту охотника-промышленника и его помощницы — лайки, сопоставив их с интеллигентным охотником и легавою.

Никто не станет отрицать, что чем труднее достается добыча, тем она приятнее. Посмотрим же, как достается она городскому охотнику. На охоту едет он, развалившись комфорта­бельно в вагоне, со станции на лошадях — в гости к какому-нибудь Си­дору или Ивану. Этот Сидор или Иван скорехонько приводит «барина» в лесной островок, где видел выводок тетеревей. Не обширны и не дре­мучи у нас леса во внутренней России — искоренили их господа поме­щики и доканчивают крестьяне. В таком небольшом островке легавая, на ночной жировке, очень скоро поведет к выводку. Теперь все дело за стрелком. Но трудно ли? Матка вылетит и сядет в 15-ти шагах, а моло­дых иногда приходится толкать под хвост ногой, до того они крепко дер­жат стойку, приготовиться к выстрелу есть время. Не больше хлопот и с осенними бекасами и дупелями. Мне, лично, убив десятка полтора этих долгоносых — бойня надоедает: бить легко и скучно — все дупель и ду­пель. Стреляю их только потому, что приучил искать и стоять свою лай­ку-самоедку, а высыпки бывают под носом.

А, главное, знает ли интеллигентный охотник привычки птиц и по­нимает ли он лес — этот храм охоты? Я, по крайней мере, когда был та­ким, был совсем профаном и только теперь, под руководством охотни­ков-промышленников, начинаю несколько понимать великую и сложную науку-охоту, но именно охоту, а не пустую забаву. Да простят мне читатели, если по адресу их попали горькие слова, но ведь я — ре­негат, отступник от охоты с легавой — и, может быть, впадаю в край­ность.

Другое дело — охотник-промышленник, его доля иная. Навьючив себе на спину полпуда черных сухарей, бредет он со своей вострухою, лохматою Лискою по неведомой дорожке, верст за сорок по лесу, а где этот лес кончается — Бог весть, может быть, в Тюмени, а, может быть, и далее. Он сумеет разобраться в этой необъятной лесной глуши и взять то, за чем пошел.По глубокому пониманию привычек птицы и леса, промыш­ленник во всякую пору года и в какую угодно погоду отыщет и набьет крупной птицы, пригонит за несколько верст табун налет­ных рябов в какой-нибудь березо­вый мыс глухой лесной речонки — и набьет их ношу. Эту ношу он продаст и принесет домой десяток рублей, которые приятно увели­чат его скромный домашний бюд­жет. Да здравствует такая страсть! Она — не бесцельна, она — не убийство для забавы. И я должен сказать, что промышленник — та­кой же художник и поэт в душе, как и вы, — даже, может быть, бо­лее, так как объект его страсти об­ширнее и разнообразнее... Он глубже чувствует, но не умеет вы­сказать и приучил себя волновать­ся лишь в душе, а не наружно, что вредит промыслу.

В помощнице промышленни­ка — лайке есть много, чего нет у легавой. Сеттер, проработав по­ловину июльского дня, плетется за хозяином, высунув язык, а лай­ка, носясь за птицею по лесу це­лый день, на обратном пути весе­ло бежит впереди охотника, подбрасывая сучки, и ловит их играя... Чутье у лайки, не запаренное душным комнатным воздухом, громадно и почти всегда верхнее. Привязанность к хозяину изумительна и за чу­жим, хотя он и с ружьем, лайка, как легавая, не побежит.

Красота лаек своеобразна и есть экземпляры, напоминающие лису (большей частью суки) и волка (кобели). У меня была лайка, которая так и просилась на картину и под резец скульптора. До сих пор жива в памяти ее совершенно лисья голова, чудный выгиб спины, пушистый, всегда опущенный книзу хвост и полные лукавства косые карие глаза; рубашка ее была рыже-огненного цвета. Промышленники и те удивля­лись ее красоте.

Однажды, по первому снегу я, выйдя из села, где жил, перешел речку и увидел на другом берегу поднимавшуюся в гору лису. Сам я присел за куст, а на лису указал собаке, которая бросилась за ней... Лисица два раза останавливалась и оборачивалась на мою лайку и уже окончатель­но убедившись, что сзади бежит не другая лисица, покатила в лес. До того было сходство.

Но для предисловия сказано довольно. Теперь поделюсь тем, что знаю из личных опытов об охоте на аристократа водяной птицы — гуся гуменника. На островах Северной Двины гуси собираются весною во время пролета, а осенью — на отлете. В первых числах апреля в Архан­гельском уезде мало пахнет весною: Двина еще не вскрылась, мороз, снегу много. Но на островах есть уже проталины и на них появляются первые гуси. Тогда промышленник вытаскивает из чулана свое гусевое ружье, которое стоит описания. Оно, конечно, шомпольное, длиною ствол 25 вершков, калибра 6-8, весом 1/2 пуда и более. Ствол выкован деревенским кузнецом, толщина у выхода не менее Щ дюйма; у конца дула приспособлены подпорки. Пороху кладется мерка, емкостью не менее У8ф., дроби около 1 ф. (ООО с картечью). Шагов на 150 это ружье бьет наверняка, вырывая из сидящей стаи гусей до 6 и 8 штук. Взвалив такую махину на плечо, охотник берет на веревку лайку и ползет к гу­сям. Молодой, неопытной собаке кидают кусочки хлеба, которые она подбирает, кружась на веревке. Гуси, заинтересованные ее движения­ми, не обращают внимания на охотника, который тем временем ползет да ползет. В конце концов гуси, вытянув шеи, уже сами начинают на­ступление на собаку. Расстояние все уменьшается, раздается оглуши­тельный выстрел, который сливается с испуганным гоготаньем гусей, визгом собаки и радостным криком охотника, подбирающего убитых гусей.

Лично я пробовал охотиться таким образом, но ползти с '/2-пудовою пушкою, при моей силе, очень изнурительно, а потому всю энергию приложил в изучение гусиных перелетов. Как известно, гуси большие любители летать по одному направлению утром и вечером, чем я и поль­зовался. Для этого я на замеченном месте делал затулу, притаскивая су­хое дерево с ветвями, на которые клал разный хлам. Во время перелета гуси тянут три раза и приблизительно в такие часы: весною в 6 и 8 утра и в 10 вечера, осенью в 4 и 6 утра и 8 вечера. Когда послышится вдалеке гармоничный говор стаи гусей, ложишься под затулу и осторожно, при­поднимая голову, всматриваешься в ту сторону, откуда несутся звуки. Скоро на горизонте показываются могучие, темные силуэты гусей, на­правляющихся прямо на меня. Щелкнули мягко курки и я, как пласт, растягиваюсь у затулы, не смея даже приподнять головы, иначе гуси по-бочат. Наконец, по гоготанью слышно, что стая уже прямо над головой. Тогда быстро вскакиваю на ноги, гуси испуганно мешаются в полете, несколько мгновений стоят в воздухе, чем я и пользуюсь, посылая два заряда двухнолевой дроби. Один из стаи завертелся и, побочив, грузно шлепнулся на землю. Взяв за лапы, прикидываешь на руку вес: фунтов 8-10 потянет, наверно. Добыча хоть куда! А сколько пережито прият­ных волнений и как дорога победа!.. Бить гуся следует, обязательно пропустив, т. е. в угон, а на себя свалишь только в том случае, если по­падешь в голову или перешибешь крыло, до того плотно перо, и пух гуся парализует силу дроби.

В начале мая гусыни улетают на глухие лесные озера для кладки яиц и вывода молодых. Самцы, как вежливые кавалеры, провожают своих дам и потом опять возвращаются на острова. Тут они жируют до поры линьки, а линять удаляются в лесные трущобы на озера и глухие лесные речки. Отыскивать их в это время очень трудно, да и овчинка не стоит выделки. Также не стоит, да и неинтересно, хотя и легко, истреблять гусят на лесных озерах. Лучше подождать, когда эта чудная птица, опять во всем своем блеске, покажется на островах Северной Двины, а ждать этого недолго. Обыкновенно к 10-15 августа выводки вылетают из лес­ных озер и жируют на островах вплоть до отлета и валового пролета, который бывает в начале октября. Он наступает тогда, когда замерзает земля, и гусям нечем кормиться. На осенних перелетах охота та же, что и весною.

Полезно на таких охотах иметь за спиною винтовку, что докажу эпи­зодом из моей практики и им закончу эту статью.

В августе позапрошлого года я по ивняку подошел на 130 шагов к гусиной стае, сидевшей у берега Северной Двины. Дальше опушки это­го леска ползти было нельзя: гуси тотчас же заметили бы и поднялись. Представьте себе мои мучения! Гусей было десятка три и расположи­лись они группами — штук по 5-6, вероятно, в каждой кучке были мо­лодые с маткой, как далее и подтвердилось. Тут-то я и пожалел, что нет с собой винтовки. Приходилось щелкать с досады зубами и созерцать гусей в течение почти часа. У каждой группы был свой часовой (вероят­но, гусыня), который, повернув в мою сторону голову, чутко прислу­шивался, в то время как его товарищи беззаботно клевали и приводили в порядок свой туалет. Пока я размышлял, что предпринять, гуси успе­ли наесться, сходили попить и, возвратясь на старое место, стали дре­мать. С досады решил их попугать и в левый ствол вложил патрон с пу­лей, а в правый — патрон с картечью, приготовленный в бумажной трубке, по способу фон-Миллера. Выбрал ближайшую стайку штук в шесть и, благословись, ударил картечью. После рассеявшегося дыма увидел, что один гусь ткнулся на месте, а другой стоит и машет пере­шибленным крылом. Разумеется, я к нему, а он от меня к Двине. Пока я бежал по твердому грунту — все было хорошо, и я уже был шагах в 30-ти от гуся. Но когда мы очутились на береговом иле, роли поменя­лись. Гусь на своих широких лапах бежал, как на лыжах, а я вяз по коле­но. Видя, что гусь уже у воды, я с отчаяния и впопыхах послал ему вдо­гонку пулю, которая безвредно вспенила воду далее гуся на аршин, а мой неприятель, очутясь в своей родной стихии, степенно поплыл к другому острову, версты за три. Лодки на берегу не было, собаку тогда не взял и, к довершению всего, сумка с патронами осталась в кустах. Горе-охотник, с одним подобранным гусем, воротился в кусты и, едва успел надеть сумку, как увидел, что вокруг носится гусыня, одна из всей стаи, вероятно, мать убитого молодого гуся. Тут новая беда: она описы­вает круги на 30-60 шагов, а у меня патроны с N 6, приготовленные для рябчиков. Поднимается канонада, гусыня, вся растрепанная мел­кою дробью, носится с гоготаньем в воздухе, а у охотника, по поводу своей забывчивости, сыплются «французские слова». Наконец, после седьмого выстрела гусыня хлопается на землю — победа куплена ценою двух почти часов ожидания и волнения. Весом гусыня была 8 фунтов, а молодой гусь — 6'/2.

А. Кологриев, «Охотничий вестник». N 20. 1904г.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *


7 − шecть =

hogan outlet hogan outlet online louboutin soldes louboutin pas cher tn pas cher nike tn pas cher hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher woolrich outlet woolrich outlet pandora outlet pandora outlet