Русачёк

В этот день мне не везло. Несмотря на печатную порошу, следов попадалось мало, да и запутывал их косой так, что и сам черт бы не разобрался. Намаявшись и изрядно проголодавшись, я развел маленький костерок под старой кривой березой — решил перекусить и отдохнуть. На его дымок и подошел ко мне такой же бедолага-охотник как я. Общие интересы сближают, мы разговорились, стали вспоминать прошлое и вскоре были как старые друзья. И вот какую историю он мне поведал. «Шел второй год войны. Выгрузились мы на каком-то глухом полустанке. Кое-как разобрались в темноте, после незлой ругани и мата вытянулись в походную колонну и ускоренным маршем двинулись в указанный район сосредоточения. Застоявшиеся сытые битюги дружно тянули орудийные передки. Вскоре над колонной поплыл густой и терпкий запах конского пота, солдатской махры и расшлепанных о дорогу округлых катышей. Резиновые колеса сорокопяток подпрыгивали на ухабах, отчего орудия лениво покачивали зачехленными стволами. Рядом катили пузатые кухни, парные брички с фуражом, боеприпасами, провиантом и другим армейским скарбом, положенным батальону по штату. Так что вытянулась колонна изрядно. Фронт грохотал где-то впереди, и лишь зарево пожаров да гул невидимых в ночи самолетов говорили о его реальности. Навстречу попадались спешившие грузовики, медлительные обозы, небольшие группы уставших людей. Потом это все куда-то делось, шоссе стало непривычно пустым и тихим. Это обстоятельство озадачивало шедших, вызывая смутное чувство тревоги. Откуда нам было знать, что фронт вновь прорван и немцы, кромсая наши тылы, создали тот вакуум, куда судьба втягивала и нас.

На одном из поворотов шоссе командиры; покумекав над картами, повернули колонну на проселок, стремясь этим маневром срезать петлю на добрую сотню километров. Что такое лишняя сотня пути для натруженных солдатских ног, знает лишь тот, кто хоть раз такой путь осилил. Уже рассвело, когда проселочная дорога, петлявшая между лесных колков, лугов с копнами светлого душистого сена, уперлась в речушку с шумным и говорливым перекатом. Здесь сделали первый короткий привал. Бойцы, напившись и смыв дорожную пыль, попадали в траву, давая отдых уставшему телу. Ездовые, не выпрягая, заводили лошадей в воду, и те долго пили, опустив вниз лохматые, в репьях, гривы. Крупные капли катились обратно с их морд, и казалось, что уставшие животные плачут от своей горькой судьбины. При выходе на берег они скользили по мокрой земле, успевая на ходу хватать ртом пучки побуревшей грубой травы.

Ближе к полудню колонна вновь вышла к шоссе и, вытянувшись в линию, двинулась в сторону возникших на горизонте больших домов. Дорога по-прежнему была пустынной, и это еще раз озадачило людей. Несколько раз в небе гудели самолеты, но из-за высоты нельзя было определить их принадлежность. Бойцы и командиры маршевого батальона в боях еще не участвовали, поэтому в поведении людей чувствовалась нервозность и напряжение. Крестастый самолетик вынырнул из-за леса неожиданно и низко пронесся над колонной. «Воздух!» — раздалось над шоссе, но самолетик, не стреляя, поднялся в вышину и тарахтел там, мирно поблескивая стеклом кабины. Он то пролетал над колонной, то исчезал куда-то, играя в небе как большая серебряная птица. Шедшие солдаты с опаской и интересом следили за его полетом, так как впервые видели противника так близко. И, конечно, никто не предполагал, что его появление было не случайным и уже по-разному, трагически, определило судьбу каждого.

Часа через два пути далекие дымы приблизились, и пред глазами бойцов возникла страшная картина разгрома. Среди бомбовых воронок, оторванных бортов и колес, разбросанного и покореженного имущества, в едком чаду, догорали армейские грузовики. Их было много. Они запрудили все шоссе, закрывая дорогу. Многие стояли или валялись в кюветах, куда, видно, загнали их водители, желая спасти от гибели.

Расчет зенитных пулеметов, дерзнувших защитить колонну, принял на себя всю ярость атакующих стервятников и догорал сейчас вместе со своей покореженной до неузнаваемости установкой. Едкий дым траурным шлейфом тянулся за шоссе, окутывая как вуалью оплавленный дюраль сбитого ими пикировщика.

С трудом протиснувшись сквозь неожиданный заслон, наша колонна продолжила движение, сумев подобрать раненых. Увиденное сильно подействовало на бойцов, и уже не слышно было шуток и смеха, только глухой стук колес да цоканье подков монотонно звучали над уставшей колонной.

Тройка немецких истребителей пронеслась над шоссе так быстро, что шедшие не успели даже среагировать. «Воздух! Воздух!» — запоздало раздались крики. Понукаемые ездовыми заржали лошади, затрещали, сталкиваясь, повозки, орудийные расчеты повисли на пушках, не давая им опрокинуться. Все это живое и гудящее месиво кинулось по сторонам, оголяя шоссе. Однако самолетов больше не было и, немного переждав, колонна продолжила прерванный было путь. Но не прошло и получаса как тревожные голоса наблюдателей оповестили о появлении противника. «Воздух! Воздух!» — опять стоном пробежало по колоннам. И все шедшие увидели, как с высоты заскользила вниз, заходя в лоб, первая тройка самолетов. Мощный рев их моторов вскоре достиг апогея и под черными с белыми крестами крыльями засверкали яркие вспышки выстрелов.

В общем «умыли» они нас крепко. Так, что еще долго над растерзанной колонной стоял запах крови, пороха, сгоревшего моторного масла. Повсюду громоздились разбитые повозки, перевернутые орудия, трупы людей и животных. Отовсюду слышны были стоны и крики о помощи. Серку, которого все любили, кормили из рук, разрывные пули наделали страшные раны в животе, но он еще продолжал жить, хрипя и исходя густой и кровавой пеной. Его единоупряжник лобастый Гнедко, придавленный тяжестью железа, конвульсивно крушил своим мощным кованым копытом оптику прицела, высекая искры на орудийном щитке. Постепенно люди стали приходить в себя, послышались слова команд. Бойцы выходили на дорогу, искали своих, ставили на колеса пушки, повозки, выпрягали раненных или убитых лошадей, с опаской поглядывая на небо. Колонна вновь оживала, принимая свои былые очертания и формы.

Казалось, что страшное уже позади, и вдруг леденящий душу крик заставил всех вздрогнуть: «Танки! Танки!» — и мы увидели, как черные коробки боевых машин расползаются по обе стороны шоссе, охватывая клещами застопорившуюся колонну. Паника охватила людей, вмиг превратив всех в стадо, лишив разума и способности к сопротивлению...».

Рассказчик на минуту смолк, затем дрожащей рукой приподнял головешку, с трудом прикурил и продолжил: «Вот так и погиб наш отдельный противотанковый, не сделав и выстрела. Оставшихся немецкие автоматчики согнали в большую кучу, а затем, перестроив, погнали вперед по шоссе. По пути в колонну вливались новые бедолаги, жалкие остатки других разбитых частей. Часа через два подошли мы к хуторку, состоящему из двух домов и большого дощатого сарая, там нас и разместили. Вскоре хрипящий голос из репродуктора сообщил пленным правила поведения, за нарушение которых пообещав расстрел.

Рядом с хутором начиналось обширное кочковатое, сильно заросшее осокой, сухое болото. На возвышенности у болота, на дощатом столе, немцы установили ручной пулемет, а на двух тупорылых грузовиках — прожекторы, освещавшие местность в темное время. Любое, едва заметное движение, особенно ночью, сразу пресекалось очередью, редко кончавшейся без стонов и смертельного хрипа. Кормежкой пленных они сильно себя не утруждали, и вскоре болото оголилось: мучимые голодом и жаждой невольники объели всю траву, обнажив до черноты болотные кочки.

Нашего брата день ото дня все прибывало, и вскоре все болото превратилось в шевелящийся и смердящий человеческий муравейник. Предвидя возможность бунта, немцы начали работы по огораживанию территории, доставив столбы и бухты колючей проволоки. По флангам установили еще парочку пулеметов, сведя этим шансы на побег или сопротивление к нулю. По тому как активно работали агрегаты ночью, можно было судить об учащении случаев побега. Охрана усилила работы по ограждению лагеря, и я понял, что если пока есть силы не убегу, — не видать мне родного порога. Это простое, но страстное желание придало уверенности и однажды, выбрав момент, с величайшей осторожностью начал я продвижение к намеченному месту побега. Не знаю сколько времени прошло, но к исходу дня только горбатая болотная кочка отделяла меня от поля, за которым была свобода. Это за нее, желанную, там и тут темными бугорками возвышались тела храбрецов, убитых при попытке побега. Даже смертельно раненные, они продолжали ползти, оставляя за собой темный кровавый след. Глядя на убитых, я определил общее направление пути. Они все боялись открытого поля, стремясь к далекому спасительному лесу. Я решил поступить иначе. До боли всматриваясь в казалось бы открытое пространство бесконечного поля, с радостью обнаружил достаточно много участков, могущих укрыть беглеца. Но для этого нужны были определенные условия. Эти условия я хорошо знал, ибо смолоду был охотником.

К концу дня погода начала портиться. Ветер резко усилился, нагнал темные дождливые тучи. Заметно похолодало. Солнце опускалось к горизонту, слепя и окрашивая землю в кроваво-красный цвет. Понимая, что солнце слепит не только меня, я, перекрестясь, решился. Дождавшись, когда лучи заката стали еще ослепительнее, ужом метнулся от своего укрытия. Вывернутая наизнанку солдатская униформа сливала меня с растительностью, делая не столь заметным на общем фоне. Юркнув в маленькую ложбинку, я пополз в поле, каждую секунду ожидая пулеметного треска. Сколько полз — не знаю, но скоро стало совсем темно. Припав к земле, я долго лежал, еще не веря, что жив. Мелкий дождь-сыпунок хлестал по лицу и я жадно ловил ртом его влагу, смешанную с моим потом и слезами.

В стороне, откуда я бежал, вдруг взахлеб ударили пулеметы и яркие шары осветительных ракет повисли в небе. Стрельба вскоре утихла, но ракеты продолжали дырявить дождливую ночь. Было ясно, что чей-то побег, с надеждой на непогоду, не состоялся.

Шел я к своим по-разному, но чаще — ночью. На одном из проселков, в брошенной машине, подобрал несколько комплектов солдатского белья, которое потом менял на еду. Сильно не голодовал, ибо вырос в деревне, где многие кормились от леса, да и занятие охотой сгодилось.

Однажды, проходя опушкой, наткнулся я на место былого боя. Драка, по всему, была страшная. Народу повалено кругом как снопов, оружие поразбито, покорежено и все как в краске, — в крови людской. Здесь подобрал я пистолет, с трудом разжав руку убитого политрука. Вооружившись, снова продолжил свой путь.

Очередную дневку выбрал недалеко от дороги, в маленьком высохшем болотце с множеством осиновых пеньков. Мое горькое мытарство, постоянное чувство опасности, возродили забытые звериные инстинкты. Сон мой был чуток, как бы я ни уставал, слух мгновенно реагировал на любые посторонние звуки или шорохи.

Собачий лай заставил меня вздрогнуть. Сон моментально улетучился и я осторожно выглянул из своего лежбища. На дороге стояла колонна крытых машин, из которых на землю выпрыгивали солдаты с овчарками на поводках. Раздались гортанные слова команд и, выстроившись в цепь, немцы двинулись в сторону большого лесного массива. Собаки, очевидно предчувствуя азарт облавы, рванулись вперед, натягивая упругие ремни поводков. Вскоре из леса, куда вошли солдаты, послышалась ружейная стрельба, застучал наш «дегтярь», в ответ заголосили автоматы карателей. Звуки стрельбы смешались с собачьим лаем, криками людей, хлопками ручных гранат и все это потонуло в общем шуме завязавшегося боя. Оставшиеся у машин подошли к краю шоссе и внимательно смотрели в сторону схватки, поблескивая оптикой биноклей. Но стрельба так же неожиданно затихла, как и началась, только злобный собачий лай продолжал звучать, тоже постепенно утихая.

Вдруг из-за ближайшей машины неожиданно выскочила крупная серая овчарка и, играя, кинулась в поле. Множество запахов, очевидно, дурманили ей голову и она металась от одного его источника к другому. «Берта! Берта!» — звал ее солдат, вращая в руке ременной поводок. Но собака не обращала внимания на его зов и не спеша двинулась к моему болотцу. Предчувствие грозящей беды перехватило дыхание, покрыло холодной испариной мой лоб. Выхода из создавшейся ситуации я не видел. Если удастся убить собаку, то немцы сперва посекут мое укрытие из пулемета, а потом, для верности, спустят волкодавов. Встать и поднять руки я не мог, так как обрекал себя вновь на мученическую смерть в невольничьем лагере. Оставался единственный и самый верный способ — пустить себе пулю в лоб. Достаточно одного движения пальца — и все страхи будут позади. Но как это сделать, когда кругом кипит жизнь. Когда шелестит на ветру осиновый алый листочек, шумит ковыль, бегают, суетясь, муравьишки у твоих ног. И как это сделать, если там, далеко, не спит в ожидании старушка-мать, крестясь и плача по ночам.

Неожиданный налет злобы всколыхнул тело, рука автоматически достала оружие, бесшумно взведя курок. Мешавшая обзору пушистая веточка легонько хрустнула, освобождая и улучшая зону обстрела. «Берта! Берта!» — звал солдат свою заигравшуюся четвероногую подругу. Но собаку увлекли запахи и она, прихрамывая, продолжала движение к моему болоту. Еще с десяток метров и, почуяв беглеца, псина приведет эту драму к закономерному финалу. Но ветерок дул в сторону от собаки и это оттягивало наступление развязки.

Берта уже почти вошла в мелкий осинник, когда крупный заяц выскочил из-под пенька и, сделав прыжок, замер столбиком. Оба животных на минуту замерли от неожиданности, затем собака, взвизгнув, кинулась к зверьку. Русачок был молод, полон сил и энергии. Он вырос в этом болоте и хорошо знал, как увернуться от острых зубов недруга. Зайчишка сделал несколько резких скачков в сторону, исчезая за пеньком у груды валежника. Грузная псина, не рассчитав, с ходу влетела в сухостой и, напоровшись на сухие сучки, взвыла от боли. Русачок вновь поднялся столбиком, но, увидев бегущего человека, прыгнул за куст и покатил через поле к далекому чернеющему лесу. Пес было вновь кинулся за ним, но солдат успел защелкнуть карабин на его ошейнике, урезав свободу действия длиной поводка. Возбужденная овчарка продолжала рваться, но хозяин умело усмирял и сдерживал ее пыл. Они отошли от болота уже прилично, когда ветер, крутанувшись, донес до собаки запах беглеца. Та резко повернулась и метнулась назад, чуть не вырвав поводок. Но солдат был начеку и, закричав, грубо одернул животное, таща его к дороге. Вскоре машины, загудев, тронулись, оставляя за собой шлейф дыма, пыли и утихающий собачий лай.

Онемевшая рука уронила пистолет и я, прижавшись к пеньку, закрыл глаза, приходя в себя.

Вот с тех пор, браток, я дал себе слово — не стрелять зайчишек, хотя большой любитель распутывать их хитрющие следы. Бывало, покружусь по их переплетам, набью усталостью ноги и подниму косого, а стрелять не могу. Потому что встает перед газами то кочковатое болото со сведенной людьми осокой и мой спаситель, убегающий к далекому темнеющему лесу».

А. Казанцев, Челябинская область. Альманах «Охотничьи просторы».

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *


× 8 = тpидцaть двa

hogan outlet hogan outlet online louboutin soldes louboutin pas cher tn pas cher nike tn pas cher hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher woolrich outlet woolrich outlet pandora outlet pandora outlet