Рождество под снежным сугробом

С партией звероловов направился я в глубь тайги, верст за восемьдесят от сибирского поселка.

— Господи благослови! — послали нам свое напутствие провожавшие нас поселяне. — Как потеплеет, так и вернитесь к домам.

Мы тронулись в путь.

Промышленники-звероловы уходят в тайгу на пушной промысел на несколько месяцев к определенному месту, где заранее - до зимы - заготовляется изба или землянка.

В тайгу берут с собою все необходимое. На сани складываются провизия, запасная одежда, оружие, капканы, разного рода поставушки на зверя и птицу.

Добравшись в тайге до становища, возницы, сопровождавшие обоз, отправляются обратно к поселку до условного срока (через несколько месяцев), когда промышленники вволю наохотятся и в достаточном количестве добудут пушнины.

Нас выехало восемь человек.

Все мои спутники, промышленники-звероловы, народ на диво скроенный, выше среднего роста, широкоплечие, мускулистые; в глазах сметливость, энергия.

Так и кажется, что люди эти сбиты из какого-то особенного материала, словно железные. Энергия их, что могучая стальная пружина, на которую брошена тяжесть: гнутся спиральные кольца, но не ломаются; чуть осядут - и снова выпрямятся.

Тайга родит таких богатырей.

* * *

Мы давно уже в мрачных объятиях тайги.

Царственно раскинулась она на сотни верст и как будто бы забылась в непробудном сне, вся окутавшись тяжелым снеговым убором.

Ни звука. Словно мертвая тайга. Ветка только упадет и мягко приникнет к ровной снеговой толще, да где-нибудь внезапно прошмыгнет увертливая белка, и снова тишина и сон...

Это таежное безмолвие тяжко давит на душу. Порою кажется, что ты попал в рабство к какому-то грозному титану, который втолкнул тебя в царство вечно мрачной неподвижности и тут же сам обрушился на землю и заснул мертвецким сном.

Громадные лиственницы, сосны, пихты. Все они угрюмо спят и словно стерегут своим оплотом тех, что давно уже почили смертным сном...

У корней могучих деревьев, высоко вознесших свои вершины в небо, покоятся сраженные временем и бурями таежные великаны.

Словно в какой-то титанической битве полегли они один на другого на высоте до двух и трех аршин. Это - непролазная урема. Внизу, между полегшими могучими стволами, целые коридоры и лазейки, проделанные разным зверем. Здесь, под надежным укрытием, как бы под арками, прошмыгнет и юркая куница, и соболь, и хорек, и ласка, и горностай.

Бесчисленные следы обитателей тайги переплетаются по всем направлениям, но в течение дня человеческий глаз не приметит ни одного из мелких лесных хищников. Не увидит он и крупных обитателей. Только ночью пробуждается тайга, показывая, что в ней есть. Зверь тогда идет вразброд и отпечатывает на снегу новые следы.

В течение дня мы ставили капканы и поставушки, на другой шли их осматривать.

Соболь долго нам не попадался. Этот пушной зверек все реже и реже встречается в лесах Сибири, благодаря огромнейшим порубкам леса и настойчивой охоте за ним.

Там, где была еще недавно лесная таежная чапыга, выстроились села и деревни, и, встревоженный преследованием, зверек перекочевывает все глубже и глубже - в самые непролазные дебри, куда не ступала еще человеческая нога.

* * *

В среде звероловов, с которыми я выехал в таежную глушь, был один, особенно обращавший на себя мое внимание. Молчаливый, постоянно сосредоточенный в самом себе, иногда даже как бы избегавший смотреть мне в глаза и словно внутренне отмахивавшийся от каких-то упорно наседавших в его голову настойчивых мыслей...

Сильный, широкоплечий, с квадратным лицом на мощной шее, с тупым широким подбородком и острым взглядом зеленовато-желтых глаз, он порою вселял в мою душу какую-то непреодолимую жуть. В особенности неприятное впечатление производил на меня его узкий, вдавленный посередине лоб и слишком быстро начинавшаяся от него густая щетина волос.

Прозвище ему было - Кукша Лом. Прибился он к поселку года три тому назад неизвестно откуда. Не то переселенцем шел из южных губерний, как поясняли звероловы, да по дороге всю семью свою «растерял», - померли, значит, - не то охотником у какого-то барина-помещика служил, да потом порешил на промысел отбиться.

Так я и не добился толку, что из себя на самом деле представлял Кукша Лом.

Кукша - православное имя, а «Лом» - прозвище, как говорили звероловы, «по-уличному».

— За что же «Ломом» его прозвали? — спрашивал я у звероловов.

— А, стало быть, за силу, барин. Ездили мы в город порох покупать. Полегли на постоялом дворе, а ночью пожар случись в соседнем ломе. Полымя так и пыхнуло. Кинулись мы людей спасать, да только толку нет — дверей не вышибем. Нас двое было. А ямщики все спят в сарае, бабы мечутся, голосят. Двери в доме, что горел, дубовые, что железные. Бьемся мы плечами, ничего — не валятся. А тут, глядим, и Кукша выскочил. В портках, босой... Дорвался до дверей, весь скрючился, собрал всю силу, да как двинет в дверь — так и высадил. Рухнула, что заслон железный. Ворвался в комнаты, а уж дым с огнем закручивают вовсю. Те, что были в доме, мечутся, как ошалелые. Выхватил их Кукша, вышиб рамы — да в окно, потому что уж не знал, куда идти. Дымом все ему застлало. С обгорелой головою выскочил; руки все изрезал об стекло, ну а все-таки людей спас. Так мы «Ломом» его с той поры и прозвали. «Лом» да «Лом». Сам видишь — мы сами не плохие, а двери не вышибли. На железном болту была.

Присмотрелся я как-то пристальнее к этому человеку и заметил, что у него от темени до уха шрам. Давнишний, да только, видно, сильно кто-то рубанул...

Еще неприятнее стало. Весь он, словно «каторжник клейменый» - втолкнулась мысль. Ни дать ни взять - один из беглых...

Ушли как-то звероловы в лес капканы осматривать, а я с Кукшей с глазу на глаз остался. Нездоровилось мне - сильно простудился.

Кукша ружье чистил, а я лежал на нарах.

— Вот что, барин... — начал Кукша, не глядя на меня. — Не найти нам здесь соболя. Перекочевал он весь, почитай, еще глубже, в самую трущобу. Ты местов здешних не знаешь, а я — человек тут свой... — как-то загадочно улыбнулся он своим широким с ровными губами ртом. — Ты ведь хоть и важный охотник, а не из-за корысти сюда пришел. Охотка-то ведь пуще неволи. Это мы понимаем. Взглянуть тебе на это антиресно... Ну, так вот и пойдем мы, я сведу. Отсюда неблизко, а соболя найдем. Уговор — меня не выдавай. Я нашел место, я и добывать зверя буду.

— А почему бы не сказать? — заметил я.

— Да уж такая моя, барин, просьба к тебе. Знаешь пословицу: «Кто палку взял, тот и капрал». Да и берлогу я знаю, барин. В секрете ее держу. Беру штуцер с собой. Ухлопаем и «генерала»...

— Коли так — ладно, — ответил я, а у самого снова в душу закралась какая-то непонятная жуть, словно скверное предчувствие душу глодало.

* * *

К вечеру пришли звероловы из тайги. Развели огонь в печи, стали стряпать ужин.

— А когда, барин, Рождество Христово? — спросил у меня один из звероловов. — Мы-то поначалу считали дни, а потом и сбились. Вон и зарубки у меня на бревне. Перепустил несколько дней и не помню — сколько надо дней засчитать. Скверно! Так и не будем знать, когда день Христов придет.

— А я знаю, — ответил я. — У меня в книжке помечено. Только накануне я скажу вам о Рождестве Христовом.

— Вот и хорошо, барин. А то как-то неловко, знаешь... Праздник, скажем, из всех великих праздников. В этот день не след нам крови лить. Не запомни ты дней, так бы не по-людски праздник сошел.

* * *

Через несколько дней я настолько оправился, что уже мог идти с Кукшей на промысел.

Кукша захватил с собою капканы, ружье, и мы, ставши на лыжи, двинулись в таежную урему.

Начинал срываться снег. Мелкие пушинки его как бы в раздумьи опадали на белую снежную пелену.

Быстро скользили лыжи.

Не вернуться ли нам назад? - сказал я Кукше. - Если снег разойдется вовсю, нечего думать ни о берлоге, ни о капканах.

— Ничего — не разойдется, — ответил Кукша, наглухо одетый в малицу, — волка бояться — в лес не ходить...

Пошли мы еще быстрей.

Уже несколько часов прошло, много верст оставалось позади, а Кукша все еще никак не мог определить того места, где лежал в берлоге медведь.

— Когда же мы придем? — неоднократно спрашивал я у Кукши.

— Да придем, барин, потерпи, — было мне ответом, и вдруг я заприметил несколько особенных, зорко брошенных на меня взглядов Кукши.

Так он на меня ни разу не смотрел за все время нашего пребывания в тайге. Даже какая-то странная мысль проскальзывала в этом слишком запанибратском взгляде острых зеленовато-желтых глаз.

— Вот тут, кажись, недалече, барин, берлога... Версты б еще две — и до старой сосны дойти. У разлога она. Там ему и быть...

А глаза снова как-то особенно цепляются за меня, и словно какая-то особенная сосредоточенная мысль не дает Кукше покоя...

Стало вечереть; небо еще больше нахмурилось, и вдруг совершенно неожиданно посыпались сверху густой завесой снежные мятущиеся хлопья.

— Дело — табак... — как-то глухо прогнусавил Кукша и осмотрелся по сторонам.

— Вот тебе и берлога! — заметил я с неудовольствием. — Как мы только станем теперь искать нашу становку? Прямо хоть пропадай тут?! Ты, должно быть, и сам толком не знаешь, где медвежья берлога?

— Всякое бывает. Невзначай и ошибешься... — глухо, неопределенно бросил Кукша. — Вишь, закручивает, токмо леший плюет...

И вдруг он озлобленно выругался... Это ругательство было обращено к метели.

— Что ты ругаешься? — заметил я Кукше.

— А хочу — и ругаюсь, — с какой-то дьявольской иронией в голосе ответил Кукша. — Сам себе хозяин...

Душа моя дрогнула... И увещание идти на берлогу, и грубый тон Кукши сразу заставили меня подумать о чем-то недобром.

Мы стояли на небольшой поляне, окруженные громадными деревьями, которые уже совсем заслонила бешено мятущаяся снежная вьюга.

Злобными порывами вихря подхватило снежную завесу, скомкало ее клубами и с мятежной яростью швырнуло прямо в лицо...

Зашумела и затрещала тайга, словно схватилась в борьбе с каким-то чудовищным титаном... Грохот сучьев, шуршание сброшенных снежных комьев с могучих веток и порывистое дыхание бури - все это смешивалось в мятущемся посвисте освирепевшего хаоса.

Стоять становилось больше немыслимым. Тайга заговорила грозным, стихийным голосом; острый вихрь, словно бритвой, прорезывал глаза, голова кружилась; резкий холод начинал проникать во все поры.

Куда укрыться от лютого холода в разбушевавшейся грозной тайге, где на целые десятки и сотни верст не встречается людского жилья?

Я сдвинулся с места, и насколько мне позволял вихрь, заторопился под прикрытие лесной уремы.

Грудь дышала болезненно; сердце билось учащенно. Надо было искать приюта в снегу.

Среди разъяренно плевавшейся метели едва различимо виднелась фигура скользившего на лыжах Кукши.

Страшный холод как бы сковывал все члены; губы трескались; к глазам и лбу мятежно приливала кровь. А буря взвывала, свирепела и в злобной ярости ломала и комкала сорванные ветки.

Дорвался я до сувоя, сбросил лыжи и погрузился в снег... Сразу стало теплее. Обмялся... Верхние слои снега заскорузли, образовывая свод.

Все больше и больше отжимал я в стороны снег и наконец очутился как бы в просторном шалаше... Едва умостился и сжался в комок, подбирая под себя нога, как в ту же минуту обвалился на меня сверху Кукша...

— Здесь ты, барин?! — сипло спросил он. — Сиди смирно, носа не кажи... шибко разметалась вьюга. Почитай, и завтра целый день плеваться станет.

Он смолк и стал скрючиваться бок о бок со мной. Могучая спина его прижала мое туловище к снеговой стенке...

Соседство Лома тяготило меня. Минуты молчания были тягостны. Подле меня словно лежал отъявленный разбойник, за каждым движением которого я должен был зорко следить. Но усталость брала свое... Я протащился на лыжах не менее двадцати верст. Все тело ныло. Оно еще не совсем окрепло после недавнего недомогания; голова продолжала кружиться, а потом все мое существо внезапно охватило какое-то странное убаюкивающее мление... В снежном шалаше было тепло. Снежный вихрь бесновался над нашими головами, шумел и вскруживал целые столбы белой пыли, неистово припадал к самой поверхности и с зычным посвистом скользил оледеневшими кристаллами по заскорузлой снеговой оболочке.

Но было уже тепло и хорошо! Скверно было только от присутствия Кукши... Не давал он мне возможности смежить глаза, словно вот подстерегал, когда я задремлю...

Долго я боролся с дремотой и наконец почувствовал, что это выше сил. Глаза буквально стали смыкаться; по всему телу побежал желанный ласковый огонек...

«Хорошо!» - подумал я сквозь сон и мгновенно вспомнил о Рождестве...

— Когда же оно?! — и я мысленно стал подсчитывать дни... Числа я аккуратно записывал в книжку. Сегодня с утра было вписано «21 декабря». — Стало быть, через три дня... — продолжал я думать сквозь дрему. — Успеем добраться до становиша... — И вдруг словно что жаром пыхнуло мне в душу и голову... Я даже вздрогнул и схватился рукой за голову. — Да ведь ты же три дня не записывал дней, когда был болен?! — точно кто-то громко крикнул мне в ухо... — Сегодня же, сегодня — в эту смятенную бурную ночь — Рождество Христово, и ты никого не предупредишь! Звероловы обычно станут настораживать капканы и бить зверя. А эти священные, великие дни должны быть бескровны!

Я хотел было приподняться и сообщить Кукше о Великом Кануне, хотел даже его толкнуть, но руки мои не повиновались, язык не двигался. А приятное тепло все щекотало и щекотало и тоненькими горячими струйками разливалось по всему телу... В последний момент, помню, мне почудилась в дремоте Пресвятая Дева с Младенцем на руках, скользящая над лесной уремой в дивном ослепительном сиянии божественных лучей, сопровождаемая целым сонмом светлых ангелов. И где проходила Благодатная, там раздвигались снежные бушующие космы бурной метели и водворялась священная тишина, в которой слышалось величественно-вдохновенное неземное пение:

«Слава в Вышних Богу и на земле мир!» С этим дивным светом в глазах я погрузился в крепкий сон... И вдруг что-то вкрадчиво скользнуло по моей груди... Я слышал это и не мог подняться; что-то грузно надавливало на мои руки и как будто наседало на обе ноги...

«Верно, ком снега свалился сверху, - подумал я и не мог разжать век. - Это ничего. Здесь хорошо и тепло. Пусть себе падает. Я ведь в малице». А на груди снова что-то ощущалось - вкрадчиво скользящее. Потайное... Не то кто бритвой вспарывал малицу и шарил на груди, не то щекотал холодными одеревенелыми пальцами...

И вдруг дрема стала рассеиваться, и я ощутил, что меня грузно облегла какая-то непонятная в первые мгновения стискивающая глыба...

Все еще продолжая находиться в каком-то странном оцепенении, я подумал, что это Кукша навалился на меня в сонном состоянии, и в этой позе застыл.

Делая неимоверные усилия, я уперся ладонями обеих рук в обледенелую землю и крикнул, желая разбудить Кукшу:

— Христос рождается! Сегодня ночью! А мы спим?! Кукша! Слышишь ты?! Рождество Христово! Благодатная над землею проходит!

Едва я произнес эти слова, как что-то разом отлегло от меня, а на грудь упало что-то твердое и холодом прикоснулось к телу, словно кто осколок льда сунул под малицу...

Ничего не ответил Кукша. А только как-то странно всхлипнул, словно подавился упавшим сверху снежным комом...

— Ведь я же говорил, что накануне всем скажу, когда Великий день, — продолжал я, — а видишь вот, застлало память! Ложился в снег — припомнил, что запись-то повел после болезни — так три дня и запамятовал! Словно туман какой в голову нашел. И будут завтра кровь лить наши звероловы, а это не годится в такие дни... Ты слышишь, Кукша?!

— Слышу, барин... — глухо ответил Кукша. — В душу ты меня ударил... Прости! — и вслед за этими словами снова что-то странно всхлипнуло в горле Кукши.

— За что прости?! — недоуменно вскинулся я. — Зла не помню на тебя. Что ты мне сделал?!

— Скверное, барин... Страшно и сказывать. Прости! — и Кукша разом хлопнулся лбом в мои ноги. — Грех попутал... — прохрипел Кукша. — Малицу твою ножом вспорол. Хотел ограбить. Деньги, думал, у тебя на груди. Прости!

Только после этих слов я понял все. Грозная оторопь охватила мою душу. Даже волосы как будто шевельнулись на голове.

— Денег у меня не было, Кукша, — сказал я. — Оставил их я у старухи зверолова Мирнина. — Деньги нам не нужны в тайге. Что же ты, убить меня хотел?

— Хотел, барин... — еще глуше промолвил Кукша, словно с языка у него не шли слова. — Как малицу твою вспорол ножом, так и порешил убить. Все одно, думаю, шкоду надо прикрыть. Гляди, во всю ширь пропорол...

Я схватился руками за грудь и наткнулся на нож... Малица была прорезана поперек... Жуткий холод скользнул по всему телу, когда я представил себе, что какая-нибудь минута отделяла меня от смерти, да еще в таежной трущобе. Где все следы преступления были бы скрыты навеки.

А Кукша продолжал свою исповедь.

— Только что я нож на тебя направил, руку повыше занес, чтобы, значит, поверней тебя прикончить, а ты вдруг сразу: «Христос рождается!» Так меня всего и ошпарило, и в руках силы никакой не стало, нож книзу булькнул, а сам я словно и не свой... Судорогой тело скрючило. А ведь сгубил я не одного. Каторжанин я беглый... А с тобой и сам не знаю, как случилось... Ну, вот все онемело у меня, и лихорадка душу бьет. А ты опять: «Рождество Христово! — а мы спим?!» И еще мне горше стало... Надоумил тебя Бог! Прости меня, барин!.. — И снова и снова быстрые грузные поклоны впотьмах... А над нашими головами седыми космами и дымной мятежной пылью проносилась рассвирепевшая метель. Вздымалась и ревела она, как дикий раненый зверь...

— Прощаю, прощаю, Кукша! — воскликнул я порывисто и впотьмах схватил зверолова за руку. — Грех да беда на ком не живет! Страшное ты дело задумал, да, знать, Бог еще не отвернулся от тебя, если не дал тебе новой крови пролить.

— Барин, ба-арин!.. — уже взвыл каким-то бессильным воплем Кукша, схватывая мою руку и покрывая ее частыми поцелуями...

— Да что ты, что ты, Кукша! — отдернул я руку. — Все мы люди... Молись Богу... — дальше я не договорил... Что-то подошло к моему горлу, защекотало его. И вдруг разом, словно вода из прорванной плотины, хлынули судорожные слезы...

И, казалось, что не было большей на земле красоты и радости, как красота примирения и прошения...

* * *

Едва забрезжило утро, когда мы выбрались с Кукшей из снежного сугроба.

Кукша смотрел на меня беспокойно и приниженно.

— Никому я не скажу! — заявил я Кукше. — Слово даю тебе верное! Да и день такой, что не дают на ветер слов своих. Будем жить так, как жили, словно и не было ничего. А если сомневаешься, так гляди...

И с этими словами я остановился и осенил себя троекратным крестным знамением, повторяя:

— Во имя Сына Божия, в день великий Рождества Христова, даю зарок никому ни словом не обмолвиться, на что решался ты, Кукша! Веришь мне?

— Верю, барин, да только не ладно мне будет тебе в глаза глядеть...

— А ты не думай об этом. Только вот зарок себе дай вовеки руку ни на кого не поднимать...

— Так, барин, так... — поникнул головою Кукша. — Да только мне-то смутно... Совесть прошибает... Так вот — словно тень легла на душу...

* * *

Мы совсем уже подходили к нашему становищу, когда Кукша вдруг остановился и сказал мне:

— Ты иди, барин, а я наведаюсь к своим капканам... Версты четыре отсюдова... Мигом приду... Кланяйся товарищам от меня...

Кукша повернулся и быстро заскользил на своих лыжах в таежную урему. Какое-то особенно тоскливое чувство сжало мое сердце...

Долго мы ждали Кукшу. Придвинулись сумерки. Снова запела и завыла метель, с каким-то злорадством сглаживая все человеческие и звериные следы. Долго бушевала разъяренная метель - до следующих сумерек.

Ходили мы на лыжах вокруг, на огромном пространстве, отыскивая зверолова Кукшу. Так и не нашли... Разве в тайге нащупаешь человека, когда безумная метель заметает все следы?!

В длинные темные ночи мы сидели иногда вокруг огня и вели беседу, вспомнили и Кукшу.

— Где бы ему быть?

— Схоронила тайга... — замечали одни.

— А может, и медведь задрал, коли ненароком в «чело» попал. В тайге всего берегись...

Один я знал, что Кукша неспроста не вернулся. Быть может, он ушел куда на покаянье, если сумел пробиться сквозь тайгу?! Широка и необъятна русская душа, как и все те степи и леса, что раскинулись по безграничному простору Матушки-Руси.

Б. Скубенко-Яблоновский

Журнал «Вокруг Света», 1915 год.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *


сeмь + = 13

hogan outlet hogan outlet online louboutin soldes louboutin pas cher tn pas cher nike tn pas cher hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher woolrich outlet woolrich outlet pandora outlet pandora outlet