Покойник виноват

(Посвящается горячим охотникам)

«De mortuis - aut nihil, - aut bene», говорит хорошая латинская пословица, но в мире есть люди, которые не только не придерживаются этого правила, но даже готовы свалить всякие вольные и невольные вины на отошедшего туда, где нет печали, нет вздохов... Самооправдание не только какими-нибудь мало-мальски подходящими обстоятельствами, но даже всевозможной чертовщиной, глубоко лежит в человеческой натуре, и людей, сознающих прямо свои ошибки, весьма немного, поэтому-то нет ничего удивительного, что и Владимир Александрович Свеклин не принадлежит к разряду этих людей.

Свеклин принадлежит к разряду людей, ничем не выдающихся, обыкновенных смертных, тружеников, Человек он хороший, деятельный и дельный становой пристав. Ни в натуре его, ни в наружности, нет никаких выделяющихся резкостей, хотя при первой встрече с ним одного моего знакомого поразил порядком нос Владимира Александровича.

— Ну, как тебе нравится Свеклин? задал я вопрос.

— Человек симпатичный, ответил мой знакомый. Но откуда он взял такой нос? Черт его возьми.

На это я не мог дать точного ответа и между прочим и сам, хорошенько вглядевшись в этот нос, понял, что в строении сего казового органа обоняния есть нечто такое, чего в других носах не замечается.

Словом сказать - нос крупный, но в сущности - это такая мелочь, такая внимания недостойная вещь, что не наткнись на нос мой знакомый, я бы наверно не поднял речи о ней. Да и наконец, кто знает, может быть Свеклину, как, становому, и нужен именно такой, а не другой нос? Нашил отечественным Лекокам необходимо широкое обоняние.

Дело впрочем но в носе, а кое в чем ином.

С Владимиром Александровичем Свеклиным, я познакомился пять лет толу назад; и по служебным отношениям, и по нашим изредка устраиваемым облавам, мы с ним состояли на приятельской ноге, и всегда я его поминал, как доброго хохла и обязательного человека. Малый он безобидный, пьян не напивается, в карты не играет и пять лет тому назад, кроме своей служебной деятельности, не имел никаких, душу услаждающих, развлечений, если не считать объяснений по доносам, которые строчили на него мерзкие людишки и от которых он сумел с честью отбиться, как человек в данных деяниях безупречный.

Мы часто встречались с ним в одном селе, около которого прекрасные угодья, где я бил пропасть дичи, и вот эта самая дичь возымела свое действие: узнав от меня, что бить дичь при известных условиях не так трудно, как это может казаться, Свеклин обзавелся пистонной двустволкой, начал возить ее с собой и даже застрелил однажды по пути кобчика... Потом год спустя, я выписал ему ружье центрального боя, а он достал где-то щенка сеттера и вырастил собаку. Настало лето, вывелись тетерева. Долго не думая, Владимир Александрович пустился совершать экскурсии по тетеревиным угодьям, стрелять и убивать, жарить и потреблять... Чего же больше?

Охотник готов...

К крайнему моему сожалению, мне ни разу не пришлось побывать в поле с Свеклиным, я вынужден был уехать из данной местности, и в течение целых двух лет не имел понятия о ходе охотничьего дела и вот теперь, вернувшись в знакомые места, я нашел, что Владимир Александрович шел гигантскими шагами по стезе дичестреляния. Мы опять встретились хорошими приятелями, я нашел что Свеклин все тот же Свеклин и тот же становой пристав, но оболочка совсем иная и притом такая оболочка, что диву дашься. Во-первых, три ружья центрального боя. Во-вторых, легавая. В-третьих, два смычка гончих... Ну, просто, «не подходи ко мне с отвагой» да и баста... Господи, думал я, как это иногда быстро происходят с людьми превращения, с людьми сорокалетними. Правильно говорится - седина в бороду, а бес в ребро. И признаться очень порадовался... самым, можно сказать, основательным образом.

Да и кто бы не порадовался на моем месте? Сделавшись охотником, Владимир Александрович; словно с цепи сорвавшись, начал рьяно преследовать нарушителей законов об охоте и стал внушать мужикам, владельцам ближайших угодий, чтобы они сделали запрет, установивши билеты, и разрешали охотиться за известную, довольно высокую плату. Внушение это воздействовало, впоследствии чего на Перевозских лугах появились столбы с безграмотными надписями, сулящими всякую «строгость законов». Дичи, впрочем, на сих лугах не прибавилось, и заплативши за билет, я как-то, проходив 6 часов по этим милым запретным угодьям, нашел четырех бекасов, коих и застрелил; затем застрелил 2-х кошек, из которых одна несла молодого дергача; прочел безграмотную надпись, пожалел о заплаченных за билет деньгах, и уехал. Впрочем, говорят, что уток было великое множество, и Владимир Александрович устраивал на них облавы и получил пропасть и мяса и перьев. Вообще он любит крупную дичь и преимущественно тетерева: мяса на нем вдоволь, ходить за ним удобно и стрелять по нем не ахти трудно, все это в совокупности пришлось по душе Свеклину, тем более, что выращенный им сеттер, по первому же полю, стал хорошо работать и обещал в будущем сделаться опытней самого охотника. Но будущее в руках судьбы: сеттер заболел и угас, и Владимир Александрович к Петрову дню, очутился без собаки. Стал он метаться туда-сюда. К, одному, к другому. Но кто же отдаст собаку в такую пору, хотя бы даже и становому приставу? И все таки судьба улыбнулась: собаку он достал, и в добавок, очень хорошую да еще и задаром. Собака эта красивая сука-сеттер, хотя и не совсем породистая, оказалась вполне пригодной: с хорошим поиском, порядочным чутьем, твердой стойкой, нестомчива и вежлива. Одним словом - в данную минуту, при данных обстоятельствах - чистый клад, и я, не шутя, позавидовал Владимиру Александровичу. Сам он, разумеется, был в восторге, тем более, что стрельба дичи шла необычайно удачно. Свеклин обрел место, где хороший охотник мог бы тешить себя всю осень, страшно обазартел и ополчился на тетеревей не только с урядниками, но и с сотскими и десятскими... Съездил туда один раз, привез 10-ть штук; съездил другой раз - привез 13-ть. Поехал в третий раз, может быть привез бы и еще больше, но дело не выгорело, во-первых потому, что он, кроме сотских и десятских, допустил в свою компанию одного страстного, хотя и малоопытного охотника, а во-вторых, что самое главное, покойник все дело испортил. Будь еще какой-нибудь путный покойник - еще бы туда-сюда, все таки не так обидно, а то и покойник совсем грошовый. Изволители видеть, угораздило умереть какого-то бедняка, не только без роду и племени, но даже и без пристанища, скитавшегося по белу свету и конечно полиция должна была принять участие в его похоронах. Как быть надо, Владимир Александрович распорядился, поручил дело это справить сотскому и, пользуясь свободным временем, приказал заложить лошадок, посадил с собой товарища и Альму - да и в путь. Но надо же такой случайности: только что из ворот, а навстречу - гроб. Фу, ты, гадость какая! И до того это неприятно подействовало на Свеклина, что он не только обругал сотского, но даже хотел вернуться и только благодаря неотступным просьбам товарища (черт бы ого побрал!) - поехал с самым мерзейшим предчувствием чего-то не совсем понятного но подлого. Да, предчувствие было, и лучше было отложить охоту... Лучше бы было, но ее не отложили. Путем-дорогой разговорились; на этом двенадцативерстном расстоянии, самой что ни на есть клятой дороги, впечатление мало-помалу сгладилось, а вид мелочей, в которых так много тетеревов, перспектива стрельбы, убиванья, щипанья, жаренья и маринованья такой заманчивой птицы, разожгли воображение Владимира Александровича: он забыл о существовании сотских и десятских, забыл о покойнике, а между тем покойник не дремал...

Славная местность Сенное: между крупными лесами, но тем не менее в полях, на ровной глади - необозримое пространство тех характерных мелочей, в которых так любит гнездовать и держаться тетерев. Тут все к его услугам: и кустарник, и сенокосы, и болотины с обильною некосью и кочками, и моховины с талом, и ягодники, и гречишные поля, и вода, в которой он так мало нуждается, и рослый молодняк, куда он сваливает осенней порой, и где его не вот-то получишь, - конечно, поздней осенью, когда птица взматереет и научится жить на свете; но зато, по лету, жизнь тетерки с выводком, в мелочах, - беда неминучая, потому что улететь ей из-под выстрела, в кустарнике, в полроста человека, решительно не представляется никакой возможности: или нужно иметь особенное счастье, или нужно, чтобы выстрелы посылались пылаемыми, или необходимо, чтобы в это дело вмешался какой-нибудь покойник. И вот такая счастливая тетерька нашлась, и нашлась именно потому, что Владимир Александрович встретил покойника.

Вечерело. Жара спала: по низам потянуло прохладой, и выводки, обычным делом, пошли на жировку. Охотники стали у мелочей, вооружились и двинулись на поиски. Красивая и добрая Альма, беспечно и весело ввалилась в кусты и почти с места заискала, прихватила и повела по выводку тетеревей. Цыплята были мелки и опытная матка, зачуяв опасность, повела их пешком. Собака шла медленно и верно. Следом за ней, торопливо волнуясь, шел Владимир Александрович, имея справа молодого товарища, слева - же сотского, - и жерла трех централок, по первому мановению птицы, готовы были грянуть и разразить ее. Наконец матка не выдержала назойливого преследования - взгремела, вместе с одним из детенышей; раздались выстрелы. Свеклин промазал по тетерьке, сотоварищ его убил цыпленка. Обстоятельства сии еще более взволновали Владимира Александровича. Во-первых, промах, в присутствии стороннего, благородного свидетеля, и во-вторых, сей самый свидетель уже запасся жарким. Между тем Альма, не разделявшая ни этих волнений, и чуждая соображений о жарком, делала свое дело, и обойдя бежавшую выводку, встала напротив. Свеклин торопливо вложил патрон; еще два шага: вскочил тетеревенок и потянул низом. Раздался выстрел... Испуганная птица взмыла кверху. Заряд угодил в собаку - и бедная Альма, с простреленным боком, в предсмертных конвульсиях, упала на землю. Достойная награда за безупречную работу!..

Свеклин был, конечно, страшно смущен и раздосадован; он тотчас же уехал домой, не позволив даже сотоварищу найти и взять убитого тетеревенка, и всю дорогу бранил и покойника, сыгравшего такую подлую шутку, и людей, которые черт знает зачем - лезут в компанию, великодушно уверяя, что охотиться по тетеревам в компании - невозможно, и что всякий покойник есть не только сам по себе мерзость, но всегда наделает мерзостей и своим кандидатам.

Прав ли он, и насколько прав, предоставляю судить другим, но после этого, и еще другого случая на облаве, мне стало совершенно ясно, что три централки еще не образуют охотника, и что алчность в благородность деле охоты есть великая пагуба, и с делом этим несовместима. Чтобы быть охотником, - недостаточно иметь много ружей, недостаточно судить и рядить, ничего не смысля в данном деле, - даже недостаточно убить собаку, вместо тетерева. И вот в силу всего этого, я не могу признавать господ Свеклиных охотниками, и раньше других - Владимира Александровича. На охоту у него свои особые взгляды, с точки зрения промысловой алчности. Послушайте его рассказ об убийстве сотрудницы, при стрельбе дичи, и вы поймете, во-первых, что виноват покойник, которого пришлось хоронить полиции, и сотоварищ, убивший тетеревенка, а вовсе не он, Владимир Александрович; и во-вторых, поймете вы также, что ему жаль не Альмы, а собаки, лишившись которой он потерял возможность убивать тетеревов и мариновать их. Да и жаркое из них прекрасное... а ведь в охоте господ Свеклиных это главное - и, раньше других, опять-таки у Владимира Александровича...

Была облава... Свеклин имеет возможность устраивать эти облавы, и даже любит это дело, потому что оно ему ничего не стоит, а между тем, во-первых, как будто бы клонится к народному благу, и во-вторых, дает и шкуры и мясо.

Что такое облава - это известно каждому охотнику и даже многим совершенно не охотникам. Ныне все знают, что в большинстве случаев облавы безурядны и поэтому неудачны, и думаю, очень немногие из охотников бывали свидетелями той страшной паники, которую нагоняет на рябчика крик загонщиков. Птица падает, словно обмирает, парализованная страхом - и ее берут руками. Я сам долго не знал этого, нигде об этом не читал и к рассказам об этом относился с большим недоверием, пока не убедился, что это факт, не подлежащий ни малейшему сомнению;

Так вот была облава. Расставили нас, по обыкновению, черт знает как; гнали беспутно, но тем не менее убили четырех волков, и когда сошлись охотники и кричане около этих трофеев, один мужичек принес взятого им руками живого рябца. Сейчас же пошла, конечно, погласка, и рябец очутился в руках Владимира Александровича...

— Пустите ого, Владимир Александрович, — заговорили истинные охотники...

— Какие у вас, господа, странные взгляды, ответил Свеклин с усмешкой. — Это все вы проповедуете, — обратился он ко мне. — Пустить? Да ведь из него выйдет прекрасное жаркое.

— Да, полно-те, — возразил кто-то.

— Ну, пустите его и стреляйте; улетит — его счастье, убьете — жаркое.

Но Свеклин не внял этим благородным протестам. Заслышав мое — «дайте посмотреть» — и, с полицейской прозорливостью, предугадывая в этом подлог, он с гаденькой улыбочкой торопливо придушил свою жертву.

Резкое слово — живодер — невольно сорвалось у меня с языка. Он слышал это слово и ничего не возразил...

И мерзок он мне был в эти минуты, потому что он господин Свеклин, потому что он мнит себя охотником... И этих господ Свеклиных — немало по белу-свету, и эти господа Свеклины зачастую, подобно господам Молчалиным, «блаженствуют на свете»...

И судьба посылает им и ружья, и собак, и свободное время, и обстановку, и все это для того, чтобы живодерствовать...

Дмитрий Вилинский, 1890 год.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *


− 1 = тpи

hogan outlet hogan outlet online louboutin soldes louboutin pas cher tn pas cher nike tn pas cher hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher woolrich outlet woolrich outlet pandora outlet pandora outlet