Поединщик

Первого трофейного кабана я увидел на своей первой облавной охоте в подмосковных угодьях. Не понравилось ни то, ни другое. Меня на правах бедного родственника втолкнули в незнакомую команду, и я с деланной улыбкой приглядывался к напарникам, трясясь в кузове «шестьдесят шестого» газона. Внимание останавливал сутулый мужчина с бледным, растрескавшимся от морщин лицом. Из ссевшихся рукавов нелепой телогрейки торчали костлявые кисти в застиранных строительных перчатках. Его знобило. И он чуть ли не стучал зубами в это осыпанное инеем октябрьское утро.

Как раз на него-то и вытолкнули загонщики несчастную самку лет трех. Она по-рыбьи плоско покоилась на боку, сверкая эбонитовыми копытцами, а из лопатки пузырилась кровь. Пуля легла точно по месту. И выстрел заслуживал похвалы. Но в душе я, амбициозный новичок, недоумевал, как можно было красивому зверю выйти на этого слабака в дырявых перчатках и пасть от его обшарпанной двустволки? Я был единственным, кто не поздравил стрелка с точным выстрелом. И «на кровях» опрокинул свою «норму» без чувства.

Потом у костра, обставленного распахнутыми рюкзаками и ружьями, тайно пересчитал участников охоты. Тринадцать. Чертова дюжина... на эту не успевшую заматереть кабаниху. В этом сезоне она могла бы дать приплод. Но такова ущербность коллективных лесных кровопролитий, смахивающих на «зачистки» — валят перспективного зверя. В дальнейшем я притерпелся. Но это что касается кабанов.

И то только потому, что глаза у них маленькие, глубоко посаженные и никакой муки не выражают. В них заглянуть невозможно. Другое дело лоси. Мертвый взгляд круглых, широко отверстых глаз первого поверженного сохатого помнится мне отчетливо и печально до сих пор. Припоминаю, что и бык-рогач подставился под выстрел самого слабого в команде человека. Когда вышли из леса, стрелок, коронованный хвойной веткой победителя, опустился в снег на колени. Сердце прихватило. Тогда-то для себя я и сделал окончательный вывод, что зверь с помощью какого-то древнего чувственного радара выискивает брешь во враждебной цепи стрелков. Нащупывает ущербное биополе и стремится прорваться через него. Охотнику с крепкими нервами в коллективных вылазках, выходит, удачи не видать. Но не только это отвадило меня от облав. Я, выросший в уральской тайге, где в почете лесовик-одиночка, любил тяжелую, даже изнурительную, ходовую охоту. Мне нужно выбиваться из сил в глубоком снегу, спать у костра, наскоро зарубившись в молодом ельнике. К черту компас. Доверие лишь «автопилоту», доставшемуся в наследство от пращуров. И чтоб стужа раз-другой перетянула хлыстом по взмокшей спине. Так бывает, когда, скрадывая зверя, затаишься на полчасика, и будто кто жестяной лист тебе под парящую одежку сунет. Бр-р! И снова — греться ходьбой с короткими передышками-проспушками. А случается, запалишься в беге. И воздуха, втянутого через ноздри, не хватает, и начинаешь ртом заглатывать лесной кислород. Ага, браток, это значит, ты того, вымотался крепко. А пожаловаться некому. Только вечный лес с надменной укоризной покачивает над тобой вершинками. Зрелая охотничья страсть — дело интимное. А тут — лай. Точнее — взлай, короткий, как боевой клич. И забываешь про усталость. В последнем рывке по заснеженной крепи выкладываешься, словно олимпийский бегун на финише. И заледеневший ствол гуляет в руках так, что боишься собаку зацепить. Тем более что мой Лобан с молодости презирал выплясывать перед вепрем и работать короткими хватками. Серый волкоподобный западник завсегда мертво повисал на гачах и хоть один глаз да выворачивал в мою сторону, дескать, не задень... И после выстрела не сразу отпускал. А как пробежит по щетине толщиной с добрую рыболовную леску последняя дрожь, только тогда Лобанушко осторожно размыкал челюсти. С глухим рычанием подавался вдоль тулова жертвы, но до лопатки, не дальше. А чтобы к морде сунуться, даже остывшей, это ни-ни, табу. И на каких таких весах природа взвесила его характер: безумство храбрых замешала на первобытной осторожности. К тому же он совершенно бесшумный пес. Помните, я говорил: «взлай»? Это значит, рявкнет, стронет зверя с места, а дальше в прыжке швартуется к его «корме» мертвым якорем. Сейчас иной охотник обзовет Лобана «молчуном». Скажет: крутить должен, держать с голосом до прихода хозяина. Знаю я, хорошо знаю требования испытаний, установки экспертов. Но жизнь разнообразна, она почти всегда — другая. Вот и Лобан — другой. Потому я о нем и рассказываю, что не похож он на своих собратьев. К зверюгам, весом до шестидесяти кило, он цеплялся, как порожняк к локомотиву. И пробегал я по таким снежным волокам до сотни метров. И почти всегда заставал остановленного подсвинка в сидячем положении, тщетно пытавшегося хоть бы таким макаром избавиться от «прицепа».

Понятно, что везло Лобяре на недомерков. Ведь в здешних местах кабан поголовно мелковат. Крупняк под полтора-два центнера выбит или не заходит. И я так думал. Но... как-то мы с пятилетним Лобаном разогнали большое кабанье стадо. И остались с носом. Хотя там всего хватало: и сеголетков, и подсвинков, и трехгодовиков. Цепляйся к любому. Так ведь нет. Самолюбие у него, видишь ли, взыграло — ринулся на густой запах секача. Пять взлаев я насчитал, и все в разных местах. Не сработал на этот раз коронный приемчик. Я уж потом, по следам, полную картину составил. Пять арен истоптали единоборщики. И такие там отпечатки от копыт, что с мужские кулаки будут. Видно, как ни пытался мой напарник пристроиться к вожделенным гачам, а все перед ним клыки оказывались. Не убегал матерый, а хладнокровно, на спокойной рыси уводил самоуверенного кобеля от стада. В галоп он кидался только на заснеженных взгорках да овражьих склонах. И уж я вам доложу, махи у него — одно загляденье. Я в ту пору лошадей держал. Так могу сказать для сравненья, что мало чем отличался от конского двухсаженный намет секача. Только что грудиной сугробы греб. А на ровной местности опять — широкая рысь размахом на полтора-два моих шага.

Далеко он тогда увел лайку. Долго я ждал. И чтобы отвлечься от мрачных мыслей, вспомнил, как подарила мне жена девятимесячного западника со всеми недостатками столичного воспитания. Все, чему его научили предыдущие хозяева, это отчаянно тянуть поводок и отзываться на дурацкую кличку Рубин. Хотя родословная многообещающая. Его предки прославили себя дипломами по кабану, лосю и даже медведю. И я готовил ему будущее зверовой собаки. Не знакомил ни с какой мелочью: ни с белкой, ни с уткой, ни с тетеревом. Может быть, поэтому он такой «неразговорчивый». А когда в три года мы с ним на пару взяли доброго сеголетка, так он готов был сам тащить его за мной до дома. По крайней мере, метров десять проволок. Вот она, его хватка-то, когда еще показалась. А в пять лет, в расцвете своих собачьих сил, он отважился тягаться с секачом. Уж я ему выговаривал, когда он вернулся: мол, ты давай шуми больше, коли такой здоровяк на пути. Разные у вас с ним весовые категории, понимать надо. Такого не сожрешь. Под дурачка коси. Ори себе. Тут и я с «колотушкой» подоспею. Ну, слушал он меня, слушал, а сам своим мыслям потайным улыбался да облизывался. Видно было, что запал в его охотничью душу тот секачина.

Да и я сразу же признал внушительный след прежнего знакомца. Выходил он на овсяное поле со стороны коренастого плотного ельника. Ни одного пригодного для лабаза дерева вокруг. Только в поле садиться, а тут оно скобой выгнуто. С учетом ветра да характерного «котла», в котором запах по кругу вертится, ближе чем на шестьдесят шагов к опушке не подберешься. И чем еще удивил клыкастый мудрец, так это тем, что не жадный он наперекор своей свиной породе. От овса голову не терял: заходил в ниву на корпус, да и то в полной темноте. С полчаса почавкает — и с места в карьер. Только топот стоит.

Не одну вечерку провел я в комариной осаде. Прямо ладонями насекомых по лицу размазывал. Да все тишком. Прижмешь к щеке шершавых налетчиков, а они названивают во все свои колокола. Ни фыркнуть, ни дунуть, ни веточкой обмахнуться — не спугнуть бы зверя. Слышно, как резцы отсекают сочную макушку колоса и чавх, чавх... пришел гурман. И опять я не засек его на подходе к лесу. Обычно нетерпеливые перед овсяным праздником, кабаны по-летнему разухабистые. Всегда шумнут, хрястнут валежиной. Или воздух, взятый на экспертизу, выдохнут с резким низовым выдохом. А этот как на ночном парашюте спускался.

Но разгадал я секрет его бесшумности. Он же завсегда молодым ельником к полю приближался. Нет там ни сучьев, ни валежин, трава-мурава под ногами. Чего скрывать, зауважал я опытного дуэлянта. И когда после пустой засидки возвращался в свое охотничье логово, чесал Лобана за ухом и делился с ним впечатлениями.

— Там такой мозг ходит, что куда нам с нашим мозжечком. Разве что по снежку сочтемся, а, Лобзик? Серый молчал, тая обиду за то, что опять его не взял, а сам вовсю пахну ружьем, полем, лесом и комариным побоищем

— А куда я тебе возьму, Лоб? Это же не охота, а геморройное занятие. «Вот и не ходи, не позорь», — отвечал мне Лобан, презрительно сворачивая набок мочку своего носа.

Думал, в темноте я не увижу. Но эту его выходку я прекрасно знал. И уж обязательно не отказывал себе в удовольствии ласково зажать его пыхтелку в ладонь и пожамкать. И вот эту самую черную маслину носа развалил надвое Лобану вместе с нижней губой русский гончий Шаман. Подрались они по моему же недогляду, а вернее сказать, по немощи даже. Понимаете, я своим горбом в свободное от охоты время двухэтажный сруб поднял. И какой-то там из позвонков, что исправно служил, когда я столько лесного мяса по пересеченке вытаскал, дал сбой. На два охотничьих сезона меня заклинило. Настолько был скован в движениях, что даже собственных собак разнять не смог. Хребтина-то моя — колом. В полуприсяде ухвачу одного за хвост, тащу. Другой пес оказывается в выгодном тактическом положении. Я этого отпускаю, другого — за хвост. Тащил я их так минут десять-пятнадцать в сторону сада-огорода. Там калитка. Вот ею-то и отсек коблов друг от друга. Подсчитали потери. У Лобана заячья губа до ноздрей. У Шамана коленный сустав задней левой раздроблен. Знатная волчья хватка Лобана тут боком вышла. Врожденная манера серых — брать за ногу, чтобы опрокинуть противника. Получилось вместе со мной сразу три калеки в доме. Ну, Лобик-то потерю своей красоты легко пережил: для бойца больше шрамов — толще морда. Шаман же гончачью работу до конца дней обречен производить на трех с половиной лапах. Но об этом вдругорядь. А что до меня, то пришлось пару сезонов, а это значит, множество незабываемых охот, вычеркнуть из биографии. Но уж дальше я не выдержал.

Как раз сын подрос для серьезных лесных забав Он, кстати, еще десяти лет отроду взводил курок одностволки своей ладошкой и как-то зайца на промельк завалил. А тут такое дело — крупняк. Взял парня для натаски и своей подстраховки. На прямой спине протащился до леса полем. А там ни пригнуться от ветки, ни через корягу перебраться. Патронташ раньше не замечал как свой естественный орган, а тут давит на позвонок прямой наводкой.

Но когда Лобан взлаял, сразу вроде отпустило. Бежать, конечно, невмоготу. Сына послал лайке на подмогу, а сам, хитер-бобер, решил через речку наперерез. По басовым струнам в голосе Лобана понял, что не удержит он зверя на месте: крупный больно! Да не тот ли? И действительно, лай перекочевал на противоположный берег. Теперь я точно утвердился, что кабан пойдет известным мне лазом через глухую переузину между полем и речкой. Могу успеть, если благополучно переберусь по поваленной осине через бегучку Чернышку.

Снега всего ничего. Но под ним на валежине — мостике спряталась скользкая до сопливости осиновая кора. Пока падал, представил себя прикованным к инвалидной коляске. Приземлился по закону тяготения и по закону подлости точнехонько на спину, да еще угодил больным местом на металлический литровый термос, что булькал в рюкзаке. Приклад торчал из воды, а я к нему даже руку боялся протянуть, так меня парализовало. Смотрел в небо, как известный князь под Аустерлицем. И вздыхал: дурак ты, дурак, сидел бы дома да принимал В1 с В12 вперемешку. Нет, поперся. Видите ли, собака по лесу тоскует, и ей не объяснишь про позвонки. У-у-у...

Вдруг Лобан взлаял совсем рядом. И тут же речка взорвалась у самой моей головы. Черная, лоснящаяся угольной щетиной гора отпружинила от каменистого дна и в веере брызг вымахнула на берег. Квадратный, а не растянутый, как обычно, силуэт секача еще не слился с чащобой, когда я поочередно нажал на спуски. Машинально дважды подался вперед, как бы гася ожидаемую отдачу. Но дуплет не получился. С двустволки текла вода. И только когда Лобан пронесся следом за вепрем (а я теперь его буду звать только вепрем и никаким не кабаном), я вспомнил, что должен лежать. Однако, к своему удивлению, стаял на приземистом берегу и любовался великанской следовой росписью зверя. Такого великолепия, которое только что предстало перед моим взором, я никогда не видел. И благодарю лес, что он назначил мне такую терапию. Я даже не мог разобрать, чему больше радовался: то ли встрече с вепрем, то ли тому, что межпозвонковый диск от столкновения с термосом встал на свое законное место.

Сын, и раньше замечавший, как я меняюсь на охоте в лице и настроении, тут уж совсем объявил, что я просто впал в детство. Захлебываясь от восторга, я рисовал перед ним словесный портрет вепря-богатыря. Квадратного, как бизон. Окрас его не был в рыжину, не отливал серым, а был именно черного антрацитового отлива. И изогнутый ятаганом волос, что остался на сучке, казался мясистым и тугим, словно из конской стриженой гривы.

Лобан вернулся скоро. Достать секача, почуявшего человека, невозможно. Он сейчас без передыху отмахает версты три. И будет дальше идти и идти на ветер, выбирая чутьем самый безопасный путь. Его плечевая броня толщиной в палец будет легко крошить сучья, проламывать крепь. И жаль только, что такой удалец, прорвавшийся за свою жизнь через множество смертельных загонов, и такой гладиатор, одержавший победы в сотнях клановых боев, такой титан по силе и страсти оставил наш отъем.

— Жил бы здесь, у нас, — с сожалением и даже плохо скрытой обидой на меня произнес сын.

Я и раньше замечал, что он задумывался о другой, оборотной и малоприятной, стороне охоты. И, сказать честно, я радовался тому, что он намного опережает в мудром постижении природы, в признании человека оберегать ее.

Но тут Лобан прижался к ноге и заставил потрепать себя за ухом. У него была своя правда и свой взгляд на все это. И я не мог его не поддержать. И снова наши мысли с ним потекли рядышком. Ведь мы открываем для себя философский смысл охоты и присягаем ей на верность только благодаря выдающимся псам, с коими нас сводит судьба. И жаль, конечно, что прогнали вепря из нашего отъема. Теперь месяц не жди, не придет, не забудет, как чуть не нарвался. Стоп. Стоп. А переузиной-то, как я предполагал, он так и не пошел. И что тут удивительного? Ни одно из моих предположений относительно этого красавца еще ни разу себя не оправдало. Непредсказуемость — вот что отличает любого матерого сына планеты, будь то лось, волк, вепрь или даже заяц. Двуногому охотнику надо бы перед ними сложить оружие. И в этот раз секач оказался выше. Он махнул через меня не потому, что случайно нарвался, а потому, что вычислил мое болезненное состояние, определил мое ослабленное биополе. Настоящие цари природы заведомо защищены от таких, как мы, ее подданных. Они живут своей таинственной жизнью и умирают своей смертью.

И какое же разочарование я испытал, когда одной из последующих зим увидел в знакомом следе характерные признаки подранка. Вепрь чиркал по снегу задним копытом, как бы отбрасывая его полумесяцем в сторону при ходьбе. И в ширине шага потерял. Очевидно было, что на какой-то облавной охоте очередной «божий одуванчик» обзадил картечью. Свинцовый шарик, расплющившись о кость, застрял под кожей и мешает. Надо же, как я расчувствовался. Хотя прав у меня на моральные нотации, кажись, не больше, чем у любого другого «любителя природы». Но я повторяю: охотник должен выходить один на один с природой. В этом случае мудрый зверь защищен самим создателем. А вот команды — это слепые штурмбригады СС. Да, мы все — заложники охотничьей страсти. Но все, каждый из нас имеет возможность преклонить колени перед Его Величеством Зверем. Как это случилось, стряслось, произошло со мной. Я непонятным для меня образом стал сопереживать секачу, считая его своим, и дал себе слово, что в него не прицелюсь. Хотя дуэль между ним и Лобаном не закончилась.

А тем временем кобелю перевалило за десять лет. Морда с рваной губой поседела. Клыки — боевое оружие — сточились. Да и погрузнел он заметно. В лес мы с ним выходили все реже. Я был занят натаскиванием его молодой подруги Ласки, которую привезли из Ханты-Мансийского округа. Поэтому Лобан засиделся, потерял форму. Ни прыгучести, ни скорости. И во взгляде опустилась пелена, взвесь какая-то, через нее не пробивался былой блеск. Несправедливо скоропостижна собачья старость, и беспощадно коротка сама жизнь братьев наших меньших.

Хотя гонору в нем было еще хоть отбавляй. И еще пару боев Бог устроил ему с секачом. Правда, из обоих он вылетел с визгом. В предпоследнем получил клыком в собственные гачи. В последнем опять вовремя не прикрыл тыл, да еще и плечо подставил. Пришлось зашивать суровой ниткой. Но видно было, что особенного страха на него вепрь не нагнал. Хотя теперь в экстремальных ситуациях лаять пес стал почаще. Значит, какие-то выводы все-таки сделал и тактику поменял.

Но я для себя решил оградить Лобана от столкновения с секачом. Третьего предупреждения могло не последовать. Что же, и на том спасибо, как говорится. Силу мы уважаем. Свое место в природе понимаем. Охотимся не по злу, а по родству страстей. Словом, стали бить свой путик в стороне. Да и разминуться с вепрем не проблема: он ведь никогда не повторяется. Места лежек меняет так же, как опытный подпольщик явочные квартиры. Но однажды в сильную метель он все-таки сделал повтор. И это было странно. Мне хотелось найти объяснение.

Секач во второй раз за неделю прошел краем пахотных земель по длинной прямой овражине и завернул в еловый лесок, вдававшийся в заметенное поле. Слишком рискованный маневр перед лежкой. И надо было поднять зверя для его же безопасности. Лобана я заранее взял на поводок. Мы, глотая снеговую взвесь, подобрались к лежке с наветренной стороны. Еще на подходе попадались ели, нижние ветки которых секач откусил примерно на высоте, равной длине ружья. Гигант застелил себе постель из лапника, как делают это охотники, останавливаясь на ночлег в зимнем лесу. Более того, он выбрал себе спальню в многолетних напластованиях опавшей хвои под двумя сросшимися в комле елями. И, припорошенный серебряной замятью, безмятежно посапывал. Лобан его видеть не мог из-за завалов. Но чуять чуял и молча тянул поводок. Я не знал, как бы поделикатнее побеспокоить лесного воина. И его звериная душа угомонилась, и моя охотничья страсть дремала сейчас. Дуэль отменялась. Я переломил двустволку и вынул патроны.

От мягко клацнувшего ружья вепрь вскинулся во всю свою громаду. И вековые ели-близняшки словно разом присели перед ним. Тут и Лобан увидел соперника и хрипло залаял на душившем его поводке. Секач четко и только на миг развернулся в нашу сторону. Он, проживший долгую жизнь воителя, не знал, что охотники не всегда — враги. Или глазам своим не верил. Он шумно втянул воздух, словно забирая в себя весь ветер, и с устрашающим выдохом отступил. И снова втянул, и снова выдохнул, настороженно испытывая мое смиренное биополе, в котором не было вызова. А только — восхищение. А Лобан впервые разлаялся, объясняя Большому Клыку, что хорошие умные собаки и хорошие умные звери всегда могут договориться. Будь здоров, господин секач!

Я никогда не забуду, с каким чувством собственного достоинства и могучей грацией исполин развернулся и удалился в колонный зал вековечного леса.

Леонид Корнилов. Журнал «Охота и рыбалка XXI век», 2006 год.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *


+ 7 = чeтырнaдать

hogan outlet hogan outlet online louboutin soldes louboutin pas cher tn pas cher nike tn pas cher hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher woolrich outlet woolrich outlet pandora outlet pandora outlet