По второму кругу

no images were found

Пропивание ружья ширилось, набирало силу, превращаясь уже нешуточно из обыкновенной обмывки чуть не в свадебное гульбише средней руки. В избу Демидова, по мере разрастания торжества, набивалась ближняя родня, еще не совсем отошедшая после пасхальных застолий, тянулись на мощное хоровое «Хаз Булат удалой», под рев зевластой медноголосой гармони, гремевшей из распахнутых настежь окон, дальние и не очень соседи.

Бывший хозяин решился на продажу разом и быстро, без лишних раздумий. Демидов последние два года как-то резко сдал здоровьем: оглох, ослаб зрением, начал страдать давлением, маяться суставными болями и нажитым в шоферах радикулитом. Еще в канун Пасхи, когда стоял на тяге в день закрытия сезона, он прозевал прохоркавшего прямо над головой вальдшнепа — не услышал, попросту говоря, — и понял пугающе-обреченно, чего и боялся всю жизнь подспудно, что его время безвозвратно ушло, истаяло, улетучилось сиреневой дымкой. А тут еще и строгостей насчет ружья и сложностей с охотой прибавилось, начавшись с брежневских времен и усилившись после расклятой перестройки, да и взносы с боеприпасом вздорожали чуть не стократно, превратившись, по сути дела, в сплошную обдираловку рядовых охотников.

Той охоты, какую знавал и помнил Санька Демидов, былой песчанский удалец-драчун, рубаха-парень, по которому сохла не одна деваха, уже не стало. Ушла в прошлое та вольная русская охота без аншлагов и карточек, когда все было относительно на равных и мерялось по истинному счету качеств и талантов каждого охотника, а не зависело от высоты ранга, занимаемого кресла и значимости чиновного кабинета.

Да и покупатель, еще средних лет, полузнакомый любитель охоты, настойчивый попался и оказался на редкость напористым, хватким. Едва его привел родственник по жене, кочегар Сидоров, как добыл всего за неделю разрешение на покупку ружья — после первого погляда на старый, заслуженный ИЖ-54 одна тысяча девятьсот пятьдесят пятого года выпуска. «Эхма! Кабы Вовка мой вот таким же удался», — сокрушался про себя Александр Михайлович.

Демидов и сам за свою жизнь передержал в руках всякого охотничьего ружья немало, но и покупатель, годившийся ему в сыновья, тоже был не промах и не новичок в держании ружья. Что он мало-мальски знает толк в выборе и проверке ружей, Демидов просек-понял сразу, едва пришедший с Сидоровым покупатель взял в руки демидовскую горизонталку, отщелкнул цевье и слегка качнул люфтовавшими в пазах колодки стволами:

— Люфтит, Михалыч, да и раковинки в каналах, «чибис яйца снесет», боек левый при закрывании; затвора вон не убирается на место, упирается в экстрактор, капсюль накалывать будет, да и воронение на стволах, почитай, все сошло. Ложу с цевьем, так и быть, освежу и облагорожу заново сам, но остальное, по железякам, придется исправлять опытным оружейным мастерам и влетит еще в одну цену.

Не особо торгуясь и рядясь, сговорились о купле-продаже чохом: и само ружье, и сейф, и остатки боеприпасов со всеми приборами для набивки патронов и чистки ружья. Оптом. На том и разошлись, ударив по старинке по рукам.

Пока покупатель хлопотал эту неделю с запретительной системой насчет лицензии на покупку дробовика, Демидов как-то и не верил всерьез своему решению о продаже когда-то любимой до душевной дрожи ижевки с лютым смертным боем, с которой проохотился полвека, но нынче поутру, вскидывая зачехленное в кирзу ружье на погонный ремень, дрогнул душой, выходя со двора и шагая в милицию сниматься с учета-регистрации, так и не веря до конца, что подошел край и он расстается с любимой утехой навсегда. До этого было дважды в его жизни. Первый раз, когда снимался с воинского учета в военкомате. Вроде как и не мужик стал после этого, впору штамп в паспорте ставить: мол, разрешается посещение женской бани, как бывшему мужчине или что-то в этом роде. Но смех смехом, а душа в тот день съежилась, притихла и лишь испуганно жалась в уголке демидовского естества, сколько бы тот ни наливался в попутных кафешках-забегаловках очередными ста граммами по пути к дому. Считай, как поминки справил по бывшей своей солдатчине-службе. Даже баба Маша не ругалась в тот пьяный невеселый вечер.

Второй раз такое же чувство испытал в день проводов на пенсию. И гости, и столы, и вино, и поздравления от начальства атэпэшного, и тосты-здравицы, и подарки, и цветы, а душе опять-таки было зябко, как после райвоенкомата. Как же! То нужен был и начальству, и людям, и автобусу своему, а то вдруг не востребован, списан, будто старый бушлат, не нужен. Одно слово, «снят с учета». От такого пенсионного стресса никакое застолье, никакая выпивка, никакой купеческий загул не спасение для заскучавшей души. Бывший солдат, бывший водитель, а с нынешнего дня еще и бывший охотник. Так, по частям, и происходит отмирание возможностей и желаний или уж, если не кривить, отмирание души. Хорошо еще супружница Марья Павловна, жалевшая и по-своему любившая, не записывала в категорию «бывший муж», а то бы и вовсе хана мужику со всеми его обостренными и грустными мыслями-печалями на склоне лет. А что было делать с ружьем? Сын, на которого так надеялся с самого роддома, оказался полнейшим балбесом. Запил, задурил, начиная с переломного возраста, и так не выйдя из этой дури до сих пор, об охоте не думал и не помышлял, еле-еле отделили от себя, чтоб не донимал скандалами.

И в кабинете инспектора разрешительной системы, и в магазине «Охотник» все оказалось до обидного скучно, обыденно-серо, безлико, скупо и быстро, по-деловому. Где надо — расписывался возле галочек в накладных и квитанциях, где надо — пересчитывал хрусткие, но обесцененные инфляцией стольники с четверкой коней над Большим театром. И даже когда чехол с ружьем повис на плече нового владельца, все еще не верилось в окончательное, навсегда, расставание, как не верит казнимый последним приготовлениям палача к его казни. Все кажется, по заблуждению разума, что ни плаха с топором, ни намыленная веревочная петля, ни отделение стрелков расстрельной команды — все это не всерьез, а просто так, понарошку, для острастки, что вот вослед страшным, чугунной тяжести, словам смертного приговора зачтут бумагу о помиловании, и окончится весь нереальный кошмар происходящего, очнешься в прежней жизни и будет так же, как и всегда. Или же как после кладбища, где оставил под могильным холмиком кого-то бесконечно родного и близкого; все не верится до конца, до самого поминального стола, и даже после кажется, что вышел ненадолго тот человек и вот-вот должен войти, пристукнув в косяках дверью, опровергнув старую истину, что мертвых с кладбища не носят.

И даже в гастрономе, где набирал на обмывку купли-продажи выпивку с закуской, не верилось Демидову, что ружье не числится больше на нем в недрах милицейских карточек и в цепкой памяти неумолимого компьютера, что уходит, ушло невозвратной утерей из рук, будто самая первая в жизни пугливая, робкая любовь, ушедшая к сопернику-разлучнику.

Ружье с четырехзначным всего-то заводским номером (А-№3436) двенадцатого калибра было сделано, что называется, руками и в то время, когда разговор о качестве работы не был пустогорожним суесловием, всего-то спустя два неполных годочка после смерти «отца всех народов», грозного Иосифа Виссарионовича, когда люди по давней привычке еще говорили вполголоса, а то и шепотом, и все изделия соответствовали своему назначению без позднейшего лукавого пятиугольного штампа на любой ширпотребовской безделице.

Ижевка, при всей своей массивности и благородной потертости, все же смотрелась элегантно-обтекаемой, слегка напоминая классические английские модели знаменитых на весь мир хваленых Голландов и Скоттов по форме прямой винтовочной ложи и длинного, чуть не до антабки на прикладе, хвостовика спусковой скобы. И ствольная пара, длиннее обычных стволов на спичечный коробок, не нарушала баланс и посадистость горизонталки. И на речке, куда ходили проверять бой при покупке, будучи вскинутым на прицел новым хозяином, сразу легло мушкой и прицельной планкой как раз посреди зрачка правого глаза, взяло цель без излишнего ломания шеи и наклона головы, как это случается у новых «иж-сорок третьих»: весь, понимаешь, изломаешься, пока приладишься дать выстрел. Будто голову на плаху кладешь, говорят старики ветераны, вскидывая к плечу где-то на привале топорно-неохватную грубую ложу последних ИЖ-43 с малым вертикальным погибом и углом питча, едва разговор заходит о ружьях.

И чеканка-гравировка на замочных досках, изображающая фазанов в тугайных зарослях, смотрелась при кажущейся скупости штрихов благородно, не вычурно-крикливой, мещански перегруженной декором и блесткой мишурой, а строго элегантной, будто красивая сама по себе от природы дама, в хорошем и со вкусом сшитом вечернем платье.

Шейка ложи охватывалась чуткими пальцами, ложилась в ладонь, будто влитая, являя собой совершенное изящество и удобство, хоть и насечка кое-где поистерлась за полвека охоты. Ружье все же повидало виды. Било оно и лосей-кабанов, и глухарей с тетеревами, и зайцев-лис, и на волчьих облавах не уходил зверь от демидовского ружья, но вот очутилось оно и ночует первую ночь в чужом дому, чужом сейфе, чужих руках, так и не послушав пропойных протяжных старинных песен.

У нового хозяина, после всех узаконений, старый ИЖ подвергся полной разборке, чистке и смазке. Ложа с цевьем очутились в растворителях-ацетонах отмачиваться от старых остатков лака, затем их прошпаклевали, прошлись наждачными шкурками, заново проморили под орех, высушили и отласкали в несколько слоев матированным без блеска лаком самой нежной колонковой кисточкой. Люфт убрал опытный оружейник, перевернув шарнирный винт неизработанной стороной, и началась у старого ИЖа новая жизнь, по второму кругу отсчета, у нового хозяина.

Анвяр Бикмуллин

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *


− 2 = сeмь

hogan outlet hogan outlet online louboutin soldes louboutin pas cher tn pas cher nike tn pas cher hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher woolrich outlet woolrich outlet pandora outlet pandora outlet