По первой пороше

Солнце вставало над лесистыми взгорьями яркое, смеющееся, точно радуясь, что наконец-то пришла зима, выпал снег и закрыл всю грязь и слякоть, на которые подчас такая мастерица эта осень.

В большом, открытом, сверкающем белизной поле мы с Григоричем одни. А вокруг замеревшая тишина, то тихое, умиротворенное безмолвие природы, которое часто сопутствует дням после первых порош. Воздух не тревожился ни малейшим дуновением ветра, и только легкий звон от поднимаемых нашими ногами мелких осколков снежной корки, катившихся по жесткой поверхности снега, слышался в этом мире покоя.

Далеко впереди чернели лесные урочища — Колотый и Буркин буераки, из оврагов робко выглядывали окраинные избы двух-трех небольших деревушек, почти скрытых садами, а перед нами, меж двух полос озимей, бежала белая гладь дороги, без следа человека, саней или зверя.

Снег пошел еще вчера, с полдня, перейдя на сырые, тяжелые хлопья с дождя, так надоевшего за последние недели. Падая на мокрую землю, он было таял, но скоро ветерок стал меняться на северный, стало прихватывать, и часа через два снег уже лежал слоем в два-три пальца, покрыв чистой белой пеленой землю, дома и всякие предметы.

Охота с гончими сразу же была испорчена, так как на снегу образовалась корочка, острая, как лезвие бритвы, режущая собакам ноги и исключающая всякую охоту с ними.

* * *

Поздно вечером ко мне зашел Григорич. Он предложил съездить куда-нибудь и побродить без собак, просто, как говорил он, «размять кости».

Я согласился без всяких возражений.

Он заявился рано утром, и мы отправились на товарную станцию, откуда и уехали с первым рабочим поездом.

Мы удачно избежали всяких нежелательных встреч и на конечной станции некоторое время сидели в вагоне, выжидая, чтобы все приехавшие охотники разошлись.

* * *

Миновав строения пристанционного поселка, мы вышли на нужную нам дорогу. Убедившись, что на ней нет следов охотников, Григорич с легким сердцем направился к местам, которые были намечены для охоты еще в поезде.

До них было верст шесть-семь, и это расстояние было до известной степени гарантией того, что редко кто решится направиться туда. Семь верст до места охоты утром да семь обратно, вечером, после охоты, — не шутка! Не каждый пойдет на это. Григорич же был неутомимый ходок и всегда любил забираться куда-нибудь подальше. Вкусив прелесть охоты без помех, и я тянулся за ним.

* * *

Григорич шел передом, по обочине дороги, не изрытой колеями и рытвинами от езды по осеннему бездорожью, и я, не отставая, следовал за ним.

Мороз был легкий, градуса на четыре. Было тихо, и под ногами хрустела снежная корка.

— Эдакая корочка для русачка, Николя, — што твой телеграф! — оборачиваясь ко мне на ходу и улыбаясь сквозь большие, когда-то рыжеватые, а теперь почти сплошь седые усы и бороду, сказал Григорич. — За версту, поди, а то и поболе ушки стремит. Ноне к нему не подберешься!.. Вон он!.. Видал?! — мгновенно останавливаясь и указывая рукой на далеко вскочившего с озимей русака, сказал он. — Уу-ух!.. Ату-ту! — закричал Григорич, захлопав в ладоши, поддавая этим ходу и без того давшему стрекача зайцу.

С минуту мы стояли, любуясь резвостью побуженного зверька, удиравшего по чистому полю.

— Пойдем поглядим, много ль ходил он, — сворачивая с дороги и направляясь к лежке, сказал Григорич.

Мы скоро дошли до нее, оттаявшей почти до земли от тельца лежавшего на ней зверька, побродили вокруг и убедились, что, прежде чем лечь, зайчишка порядочно жировал ночью.

Решив не возвращаться на дорогу, мы вышли на межу и направились по краю широкой, пологой лощины.

Скоро наш путь перерезал небольшой овражек.

— Давай-ка сменим декорацию, — сказал Григорич, останавливаясь, снимая с плеч ружье и сумку.

Мы достали белые халаты, надели их, а также белые чехлы на шапки, зарядили ружья и направились дальше.

Минут через сорок хорошего хода мы были в намеченном месте.

* * *

Зимнее солнце невысоко стояло в небе, но чистый снег неимоверно сверкал в его лучах, слепя глаза и заставляя все время щуриться. Глаза с непривычки начинали даже болеть.

Мы перешли один овражек, поднялись на противоположную сторону, и наш путь пересек заячий малик.

— Гляди, какой лобан! — остановился Григорич. — Ста-арый, видать. Без малого с овцу, — покачал он головой.

Я подошел к нему. След действительно был очень крупный. Если бы не характерное расположение лап, можно было бы думать, что след оставлен каким-то другим зверем, Особенно большие были отпечатки задних ног.

— Покушал и направился на покой, — сказал Григорич, рассматривая малик.

Да, след говорил, что зверек шел на лежку.

— Давай займемся с ним. Чего другого-то искать? — предложил Григорич.

Я не возражал, и, наметив план действий (вернее, я просто выслушал указания Григорича), мы разошлись по обеим сторонам овражка.

Григорич скоро дошел до сметки, о чем дал мне знать, условленным образом подняв руку, и тут же я услышал и его голос:

— Вон он!

Я посмотрел по направлению, куда он указывал, и увидел далеко вскочившего с лежки крупного, хорошо вылинявшего русачину, удиравшего во всю прыть своих могучих ног.

— Видал, какой «профессор»! — сказал, качая головой, Григорич, когда я перешел на его сторону и подошел к нему.

— Садись, Николя, вон в дубках, а я пойду. По всем правилам в голове овражка он должен уйти через увал в соседнюю лощину, спуститься ею вниз и дале через горку обратно сюда, к лежке, — вслух рассуждал Григорич.

Я стал было возражать, предлагая остаться ему, а мне идти по следу, но Григорич сказал, что пойдет сам. Спорить было бесполезно.

Увидев среди молодых дубков, стоявших с не сброшенной на зиму желтой листвой, пенек, я смахнул с него снег и сел, имея перед собой широкое поле для обстрела.

Перекинув через голову погон ружья, Григорич отправился по следу. Он долго был виден мне, идущий по краю овражка, пропадая иногда за зарослями кустарников и появляясь вновь на чистых местах.

Григорич оказался прав. Я видел, как далеко, в самой голове лощины, он перешел чистое поле и скрылся за горкой.

* * *

Кругом было необычайно светло. Отражаясь на белом снегу, лучи солнца слепили глаза, и было приятно, закрыв их, подставить им лицо, чувствуя на нем их слабое тепло.

Стояла мертвая тишина. Ни крика мелкой пичужки, ни другого звука какой-нибудь живности не нарушало это, замершее в снежном покое, царство. Меня разморило и стало тянуть ко сну. Голова почти не держалась, клонилась к груди, и я с большими усилиями заставлял себя открывать слипающиеся глаза, тщетно стараясь отогнать эту колдующую и захватывающую меня дрему.

Так продолжалось долго. Может, с час, а может, и больше.

Вдруг где-то рядом застрекотала сорока. Сонливость мгновенно пропала, и я настороженно стал озираться по сторонам. А сорока кричала все настойчивей. Вот к ней присоединились еще две птицы, появившиеся точно из-под земли, и вдруг, саженях в ста от меня, вне выстрела, мелькнуло что-то темное, и на след Григорича, оглядываясь и прислушиваясь, вышла лиса.

Я замер.

Обнюхивая следы человека и остро держа свои чуткие уши, зверь повертелся на полянке, спустился в овражек и пропал с глаз.

Я было подумал, не пойдет ли лиса в мою сторону, но преследовавшие ее но верхушкам дерев птицы скоро дали мне понять, что зверь удаляется, направляясь, видимо, к лесным урочищам, где у него, быть может, было жилище.

Я долго следил за полетом этих умных и хитрых птиц, когда вдруг услышал справа шум ломаемой корки снега. Я обернулся и увидел, как полем, через открытую горку, на полных махах летел здоровенный русачина. Не было сомнения, что это был тот, по следу которого идет Григорич и который, по заведенному у этих зверьков правилу, делает обычно круг, выходя к месту, откуда был поднят.

Довольно далеко от меня он спустился в овражек, перешел его и стал вертеться около кустов, то присаживаясь и ровно затаиваясь у самой земли, то садясь столбиком и пытаясь, видимо, уловить подозрительные, пугающие его звуки.

Я долго любовался изяществом его движений, с какими он стал, немного погодя, путать свои следы, стараясь обмануть своего преследователя. Потом, много ранее меня, заслышав шаги человека, он пустился наутек, выйдя на свой старый след.

Скоро подошел Григорич. Я вышел ему навстречу и рассказал все виденное.

— Давайте теперь я пойду, — предложил я.

— Сходи. Я хорошо поразмялся. Тебе тоже не вред, — улыбнулся он. — Только, знаешь, Николя, я сяду не тут. «Профессор» этот к своей лежке, видать, подходить не любит. Такие из них бывают. Это господа нотные.

И он двинулся по следу ушедшего зайца. Я шагал за ним.

Мы прошли с четверть версты и дошли до какой-то разрушенной, обвалившейся землянки. Видимо, летом она служила жильем для работающих в поле людей или пастухов. Вокруг нее было много заячьих следов, петлявших здесь ночью.

— Тут я и останусь, — сказал Григорич, подходя к землянке и устраивая себе сиденье в ее выходе, подобрав для этого какой-то валявшийся рядом ящик. — Теперь пожалуйте, ваше благородие, — говорил он, садясь и кладя на колени ружье.

— Ты только, Николя, гляди аккуратней. Не спутай. А то я тебя и до завтрева с русаком прожду, — смеялся он, зная мою еще небольшую опытность по части тропления зайцев. — Гляди на след внимательней. Иди сбоку и не затаптывай его, чтоб потом себя не ругать. След, когда тропишь, должон оставаться чистым. Это первейшее правило, — наставлял он.

Он дал мне еще несколько указаний, которые я внимательно выслушал, после чего направился по следу.

В отличие от своего первого прохода, заяц скоро перешел на другую сторону лощинки и, оставляя на снегу печатные следы, пошел к лесу.

Почти в самой голове лощинки, там, где начинался уже сплошной лес, русак вышел на свой старый след и пошел им.

А я все шел и шел, глядя на снег и запечатленный на нем малик. Яркий свет слепил напряженные глаза, из них временами выступали слезы, и мне не раз приходилось вытирать их и, прищурившись, идти дальше.

Потом была большая сметка. Что такое? Может, кто напугал его?.. Нет. Ничего такого не было, потому что после сметки след спокойно потянулся дальше.

* * *

Он привел меня в небольшой, мелкий и очень частый лесок, где и начались испытания моего терпения.

Заяц оказался действительно «профессором». Видимо, наше преследование ему настолько надоело, что он решил употребить здесь все свое умение и хитрость и во что бы то ни стало отделаться от меня.

Пользуясь тем, что уйдя от меня на значительное расстояние и имея в своем распоряжении достаточно времени, он начал ходить из конца в конец по лесочку, забираясь в самую непролазную чащу, выходя на свои следы, путая на них новые ходы, выскакивая на недалекую опушку и опять возвращаясь в чащу и без конца елозя по ней.

Я провозился здесь более часу. В зарослях кустов я сильно порвал халат, напоролся на какой-то сучок и выхватил клок у своей новой, только что сшитой охотничьей куртки. В адрес хитрого зверька с моих уст нескончаемым потоком лились ругань и проклятия. Но бросить преследование я не мог, — было бы стыдно перед Григоричем.

Измучившись и изозлившись вконец, я вышел по последнему следу зайца на опушку, где мой «профессор» как ни в чем не бывало спокойно пошел через поле к той лощинке, где была его лежка.

Моей злости и досаде на себя и на хитрого зверька не было предела. Я только тут увидел всю свою неопытность по части тропления зайцев. Ведь мне давно следовало бы обойти лесок и поискать выходной след. А я битый час лазил по кустам. «Ах, дурак!» — ругал я себя.

На пригорке я остановился. На белой пелене снега далеко были видны следы моего зайца, и я легко проследил их почти до самой лощинки, ища в ней глазами хитрого зверька.

Я скоро нашел землянку, где остался Григорич, разглядел и его самого, сидящего у ее входа. И вдруг, неподалеку от Григорича, я увидел, как мой заяц выбрался из овражка и направился к нему.

У меня отлегло от сердца, и я испытывал большое удовлетворение, предвидя, что через одну-две минуты мой мучитель понесет заслуженное наказание.

Скоро заяц был от Григорича на расстоянии выстрела и подходил все ближе и ближе.

Вот он совсем рядом. «Что ж Григорич не стреляет?.. Любуется на него, что ли?»

А заяц сел — и, вертясь перед Григоричем, поднимая и опуская то одно, то другое ухо, поворачивая голову и прислушиваясь, разыгрывал целый мимический спектакль.

Это продолжалось несколько минут, когда меня вдруг осенила мысль: «Да ведь Григорич-то, наверное, как я, задремал и ничего не видит!»

Мысль эта пронзила меня, и в первые минуты я не знал, что делать.

Понимая, что надо спасать положение, я стал было кричать:

— Григорич!.. Григорич!.. Заяц!.. Стреляй!.. Стреляй! Русак, тут же сев столбиком, стал прислушиваться, а Григорич как ни в чем не бывало продолжал спокойно сидеть.

— Григорич!.. Стреляй!.. Стреляй! — надрывался я, закашлявшись даже от напряжения.

Но все оставалось по-прежнему. Григорич не шевелился, а заяц выделывал перед ним свои кунштюки.

Что же мне предпринять, чтобы разбудить его?.. Оставалось одно — выстрелить!

Я так и сделал. Сняв ружье, я взвел курок, нацелился по направлению к Григоричу, и по низине раскатисто прогремел звук моего выстрела.

Выстрел напугал «профессора», потому что он, подпрыгнув и сев столбиком, стал вертеться по сторонам. А Григорич? Григорич продолжал спокойно сидеть на своем ящике.

Я выждал минуты две и выстрелил второй раз.

Действие было то же. Только заяц, решив, видимо, что не худо убраться подальше от этого грохота, оглянулся на Григорича и заковылял вдоль овражка.

* * *

Как только зверек скрылся за кустами, смотрю, Григорич мой встал, потянулся, повесил ружье на плечо, и по лощине раздалось его высокое, не по годам молодое: «Гооп-го-оп».

Я ничего не понимал. «Что же?.. Значит, он не спал? Или проснулся, когда заяц уже ушел?»

Усталый, полный досады и злости, я бросил след и пошел прямо к Григоричу.

— Григорич! Что ж вы не стреляли? Вы спали и не видели зайца? — плохо скрывая кипевшую во мое досаду, спросил я, подходя к нему.

Он улыбнулся мне своей тихой, какой-то извиняющейся улыбкой.

— Не-ет, Николя. Я не спал. Я все видал. И как он через горку шел, и как в овражек спустился. Тебя тоже видал, как стоял ты. Слышал, как кричал и стрелял как. Все видал... Заяц ведь задолго, как ко мне припожаловал, начал всякие свои фокусы показывать. То к деревцу прислонится и на лапках подымется, то у земли затаится, то в кустиках спрячется. И все башкой по сторонам вертит, слушает. Я долго на него любовался. А как рядом-то он подошел ко мне со своими выкрутасами, смотрю — батюшки мои! — у него ухо-то одно без малого пополам розорвано! А еще гляжу — и глазу одного нет. Смотри стрелял кто, иль лисе на зуб попадал. Он потому с одним глазом-то и вертится все на одну сторону! Не видит!.. И такой показался он мне горемычный, что и стрелять его стало жалко. Пускай, думаю, живет! А?..

А во мне все кипело. Я так измучился, разорвал халат и новую охотничью куртку, а он, видите ли, пожалел кривого русака! Не стал стрелять! Охотник!..

Но я сдержался и ничего не сказал больше, хотя Григорич, видимо, хорошо повял чувства и мысли, что клокотали во мне.

— Давай к дому двигаться. А то поздно будет, — сказал он. — Поедим и чайку попьем на станции. Тут, всухомятку, не хочется.

Он снял халат, уложил его в сумку, повесил ее через плечо, закинул за спину ружье и зашагал к станции.

Я молча последовал за ним.

* * *

Мы прошли версту, другую.

Короткий зимний день кончался.

Скоро мы поднялись на возвышенность и перед нами открылась далекая картина бескрайних волжских займищ, покрытых черными лесами, белые заволжские степи, пропадающие за горизонтом, и свинцовая полоса еще не ставшей Волги. Вниз по ней бежал пароходик, спешащий, видимо, в свой затон, на уготованную ему зимовку.

Моя досада и злость постепенно спадали и проходили. Вспоминая спектакль, разыгранный «профессором» перед Григоричем, я вдруг представил себе на его месте. Я подумал — а поднялась ли бы у меня самого рука на бедного, увечного зверька? Хватило бы сил выстрелить в несчастного зайчишку, живущего без глаза?.. И где-то в глубине сердца прозвучало: «Нет!»

И мне вдруг сразу стало хорошо. Какое-то умиротворение слетело на мою душу, я глубоко и порывисто вздохнул и радостным взором взглянул на окружающий мир. И я понял, что должен немедленно попросить у Григорича прощения.

Точно окрыленный, я ускорил шаги, подошел к нему, взял его под руку и тихо проговорил:

— Григорич! Вы на меня не сердитесь?

Он прижал своей рукой мою руку к своему боку и ласково, по-отечески ответил:

— И-и-и... Николя!.. Сгоряча-то не знай чего придет на сердце...

Николай Минх

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *


двa − 1 =

hogan outlet hogan outlet online louboutin soldes louboutin pas cher tn pas cher nike tn pas cher hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher woolrich outlet woolrich outlet pandora outlet pandora outlet