Патрон с динамитом

Влас и Егор, — или Егорка, как звала его вся деревня, — были приятели неразлучные.

Дружба между ними была давняя, и начало ее зародилось еще в ту пору, когда они, по выражению Егорки, любители различных словечек, «оба под стол пешком ходили».

И отцы, и деды соседями хорошими были и промышляли на одном и том же путике («в одной избушке одних и тех же вшей кормили», острил про них Егорка) и всегда в тяжелую минуту помогали друг другу. Егорка и Влас росли вместе и в школу в одну и ту же вместе ходили, и в один и тот же «покров» обоих их с собой на промысел взял дядя Иван.

В один и тот же год и родителей они своих потеряли, и в избе «большаками» остались при малых сестренках...

Несмотря на дружбу, характеры и наружность они имели совершенно различные. Влас был крупный, бородатый здоровяк, каких немного и на севере, а Егорка — маленький, худенький, без бороды и усов («перья заместо них у меня какие-то вылазят», — сам над собой посмеивался он) приходился чуть ли не по плечо своему богатырю-приятелю.

Влас был суровый, не любивший бросать слова на ветер, неприветливый, «себе на уме» и властный мужчина. «Кремень мужик», — говорили про него односельчане: — «Сурьезный, за себя постоит»...

А Егорка был бесшабашный балагур, весельчак, коновод деревенских гуляний и забав, скорее остроумный, чем умный, услужливый и бесконечно добрый парень.

— Балаболка не стоющий, одно слово, — беспутник — характеризовали его мужики.

Но Егорку любили все, и никто не боялся, Власа же побаивались многие, а любил, хотя и боялся тоже, один Егорка.

Оба они были холостые, Егорка из-за бесшабашности своей, — все некогда ему было, а Влас по другим причинам: выбрать не мог себе невесты подходящей — то некрасива, то бедна, то хозяйка плохая...

Влас был богач, Егорка беден.

Но жили они тихо и смирно, в дружбе большой, пока вдруг, как кошка черная, не пробежала между ними, незаметно для обоих, любовь...

Черноокая Дуня, единственная дочь богатея-старика из соседней деревни, смутила душевный покой умного и расчетливого Власа: наконец-таки нашел он себе подходящую невесту. И собой красива, и хозяйка хорошая, да и «отдаст» за ней старик-отец порядочно...

Егорка же влюбился в Дуню с первой встречи, а, влюбившись, — переменился. Пропало куда-то его постоянное веселье, перестал острить, шутить, смеяться, без Дуни молчал или уходил куда-нибудь подальше от людей и там о чем-то сосредоточенно думал.

И Влас, и Егорка скрывали старательно от всех и даже друг от друга свои новые чувства и мечты.

Влас подходил к Дуне осторожно, больше со стариком беседовал, с ним дружбу завел.

Егорка шел напролом: на старика никакого внимания, а все с Дуней, да около Дуни...

Но не лежало у девушки сердце к серьезному, строгому и, как говорили, прижимистому Власу. К Егорке же ее влекла какая-то невольная симпатия: уж очень веселый, добрый и на все хорошее отзывчивый был он.

***

Кончились полевые работы, свезли с полей рожь и ячмень, желтел и облетал лист с деревьев, мелодично начинал посвистывать в еловых зарослях рябчик, наступала пора выхода на промысел.

У запасливого Власа все давно приготовлено было, — и дробь, и порох, и пистоны, и провиант, — а у Егорки всего было мало. Кое-как насобирал он то у одного, то у другого в долг припасов, благо никто ему отказать не мог, — и снарядился на промысел.

Но прежде чем уйти, и Егорка, и Влас каждый мысленно решили выяснить свои отношения к Дуне, чтобы, в случае удачи, сразу же по возвращении с промысла и свадьбу с ней сыграть.

Первый объяснился Влас, — но не Дуне, а старику-отцу. Старик был обрадован, согласился,

— Одначе, Влас, — сказал он, — как Дуня знает... Против ее воли не пойду я — не мне, ведь, а ей с тобой жить, пущай сама и решает. Как захочет, так и будет, перечить ей не стану... Иди к ней, толкуй да знай, — напутствовал он Власа, — что ты мне, как зять, люб будешь...

Но Дуня отказалась наотрез:

— Спасибо, Влас Кузьмич, — проговорила она, — но замуж за тебя не пойду... Сердце не лежит... Не могу...

Влас нахмурился, молча взял шапку и вышел. Совершенно иначе произошло объяснение у Егорки. Плясала подле церкви под разухабистые звуки гармошки вся деревня, закатилось солнце, и резкими тенями набегали вечерние сумерки на холодную землю. Егорка и Дуня незаметно отделились от толпы и вышли за деревню на берег широкой реки. Стлался туман, и осенним влажным холодом несло от воды. Налетал временами порывистый ветерок и сбивал с почти голых деревьев последние блеклые листья.

Под звуки тихого шороха набегавших друг на друга волн, под шелест кружащихся в воздухе листьев и едва слышные трубные звуки летевших в подоблачной вышине лебедей, начал говорить Егорка:

— Дуня, — сказал он дрожащим голосом, — люба ты, ведь, мне... И замолчал.

Молчала и Дуня, и только чуть светились при голубоватом сиянии луны ее казавшиеся огромными темные глаза.

— Женой моей будь, — прошептал Егорка, — люблю ведь я тебя...

Дуня ничего не ответила. Но в выражении ее бесконечно милого для Егорки лица, в том, как она ответила на его первый пылкий поцелуй, прочел он, что и она любит его, что она согласна, что уже давно ждала этих слов...

— Смотри же, Егорушка, — говорила девушка, когда они возвращались к деревне, — никому ни слова... Тятя тебя не больно жалует. Поуломать надобно. Так молчи же пока, а к приходу твоему с промысла я сама все налажу... Не пойдет он супротив меня...

Звуки удалой гармоники раздавались все ближе и ближе.

* * *

Третью неделю жили на промысле Егорка, Влас и дядя Иван.

К Егорке вернулось его прежнее веселье, — шутки, прибаутки, присказки, остроты так и сыпались по вечерам в избушке.

Влас был сумрачен. Отказ Дуни задел его за живое, волком глядел он на всех и не раз сурово отчитывал Егорку за его беспутство и несерьезность.

Егорка выслушивал упреки приятеля молча, — только глазами моргал, — но через полчаса забывал все и начинал сызнова. Однажды вечером усталый Егорка, притащивший целый ворох добычи, застал в избушке только одного Власа. Дядя Иван еще не возвращался.

Нехотя отвечал на его болтовню Влас: «нет» и «да» — только и слышал Егорка.

В сумерках возвратился дядя Иван.

— Ах ты, непутевый, — начал он, обращаясь к Егорке, — ишь, смиренник какой, даром, что простым слывешь, а у самого хитрости-то поболе лисициной... Штуку-то какую отмочил!

Дядя Иван лукаво подмигнул. Ничего не понимая, — сидел Егорка, и вопросительно посматривая на дядю Ивана. Угрюмо молчал Влас.

— Каку штуку? — наконец, проговорил Егорка.

— Ну, ну чего дурака-то валяешь!.. Сам знаешь, небось... Про Дуню-то — пошто не сказывал?.. Вывел я тебя теперя на чистую воду... Сегодня Андрюху Починковского на путике встретил, — из дому всего с неделю, так все про тебя рассказал. И Дуню захороводил, Да и старика умаслить удалось... Ну, да уж это не твоего ума дело, Дуниного... Умна девка, — и сказать нечего... Женихом тебя назвали, к венцу к святкам ждут...

— Какая Дуня? — сипло проговорил Влас и даже лицом потемнел. Весь охваченный радостью, ничего не видел Егорка; улыбаясь, смотрел на него дядя Иван.

— Да из Починка, Михайлова дочь, — знаешь поди? — ответил он Власу.

Чуть не спятив с ума от радости, в десятый раз расспрашивал Егорка дядю Ивана про его встречу с Починковским Андрюхой и про то, что тот говорил...

— Да, вот еще, — отбившись, наконец, от бесконечных расспросов Егорки, продолжал дядя Иван. — В реке на порогах камни рвать зачали, пароходы с весны пускать хотят. Сумнительно мне это показалось, — больно уж пороху-то сжечь много придется... А Андрюха говорит, что рвать-то будут не порохом, а шашками какими-то... Махонькие такие, а силы в них, грит, во сто раз больше, чем в порохе. Не веришь, грит, — так вот испробуй — и дал мне одну.

Дядя Иван вынул из за пазухи динамитную шашку и положил ее на стол.

— Только, грит, не вздумай из ружья ей палить: беспременно, грит, разорвет. Не смотри, что махонькая: силы в ей что в пуде пороха.

Егорка, с любопытством осмотрев шашку, начал снова расспрашивать про Андрюху и Дуню.

Забившись в угол, в тень, безмолвно сидел Влас.

— Не бывать! — чуть слышно шептал он сам себе.

Егорка с Иваном уже храпели на нарах, а Влас все еще не ложился, возясь со снарядкой патронов. Зарядил он больше десятка, но один из них не так, как другие: вслед за небольшим количеством пороха Влас всыпал кусочки чего-то сероватого на вид, туго запыжил бумагой, воском сверху залил, насыпал немного дроби и снова запыжил.

Один из заряженных патронов Влас положил в сумку Егорки, остальные запрятал к себе.

* * *

Утром дядя Иван, снова начав разговор про свою встречу с Андрюхой и вспомнив про динамитную шашку, так и не мог ее найти.

— Задевалась куда-то, треклятая, — ворчал он, шаря по избушке, — ну, да найдем, лишь бы только, в печь не попала...

Вышли на промысел.

Егорка весело шел по путику, осматривая ловушки и капканы. Радость пела у него на душе хвалебный гимн жизни.

В полдень он повстречался с Власом. Пошли дальше вместе. Егорка без умолку болтал про Дуню, про свою любовь к ней и про то, почему он раньше молчал...

Все мрачнее и мрачнее становился Влас; рассказы Егорки падали ему на сердце, как капли расплавленного свинца...

Сели отдохнуть и закусить около громадного обрывистого оврага. Егорка чудил, хохотал, дурачился и все рассказывал и рассказывал про свою Дуню. Ему не сиделось на месте, — слишком уж бурлила в нем от сознания своего счастья кровь... — А ведь я будто примечал, — продолжал он свою болтовню, топчась на краю оврага, шагах в десяти от Власа, — что и ты ровно к Дуне подлещивался... Аль не так?

И он повернулся к Власу спиной и нагнулся над обрывом, рассматривая едва заметную тетеревиную лунку на дне оврага.

Что-то темное вдруг окутало сознание Власа: «Издевается еще, проклятый»! — прошептал он и, схватив лежавшее рядом ружье, он, не помня себя от злости и потеряв власть над рассудком, прицелился в спину ничего не подозревавшего Егорки и выстрелил.

— В овраге никто не сыщет. О каменья разобьется, — мелькнула у него мысль, когда он нажимал на спуск.

Услышав сзади себя чудовищный по силе звука выстрел, Егорка мгновенно обернулся.

На том месте, где только что сидел Влас, валялась какая-то окровавленная куча тряпья. От Егоркиного ружья, схваченного наспех Власом, ничего не осталось, — расщепленное ложе да куски изогнутого, разорванного ствола валялись вокруг.

Влас был убит мгновенно.

Обезумев от ужаса и горя, бился над трупом своего друга Егорка.

***

В кого стрелял Влас и отчего разорвало Егоркино ружье, — так и не удалось установить...

Г. Рахманин.

Журнал «Уральский охотник», 1925 г.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *


+ двa = 5

hogan outlet hogan outlet online louboutin soldes louboutin pas cher tn pas cher nike tn pas cher hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher woolrich outlet woolrich outlet pandora outlet pandora outlet