Охотничьи картинки

(Посвящ. Л. И. З...ой).

Глухая сторона. Сильно занесена снегом убогая сторожка. Пурга разыгралась не на шутку: голодным волком воет она по оврагам, молодецким посвистом заливается в чистом поле и, только домчавшись до опушки леса, вдруг смиряется и заводит под окном сторожки жалобную песенку на свою бесталанную долю. Двенадцатый час ночи; сильно нагорела сальная свечка в железном подсвечнике; по временам пламя ее как-то неестественно вспыхивает, мгновенно отражаясь в блестящей меди самовара, стоящего тут же и погружающего в сладкую дремоту своими мирными поскрипываниями. Из далекого прошлого выплывают и чередуются передо мной дорогие сердцу картины.

Конец марта. Много продушин виднеется на пригорках и полях, и ярко играет весеннее солнце в небольших лужицах на подтаявшей дороге. Вечереет. Глубже и глубже тонут в голубой мгле неясные очертания лесных опушек; на дальнем горизонте разбросанные островки старого леса сливаются в бесформенную массу; одинокая вершинка искрится и переливается тысячью огней, вся залитая бледно-розовым светом заката. Морозит, тишь непробудная. Слышнее переливчатое журчанье ручейков в оврагах, весело заскрипит снег под ногой пешехода и опять все смолкло...

— А что, барин, не сходить ли бы вам на Носовский оселок?, — слышится мне голос охотника Ефрема: — Мне лесник давеча сказывал: вылет, говорит, богатющий! Я бы и сам пошел с вами, да, вишь, завтра за дровами нужно пораньше сездить. А какое место способное: кругом-то все казенный лес, ну им на этом оселке самый разгул и есть.

— Да оселок велик-ли?

— Какой там, — трех десятин не наберется, да и отсюда рукой подать. Как Степанову ригу пройдете, не идите влево, а тропочкой держитесь правее и уж как выберетесь к казенному лесу, тут дорога одна.

— Да я по насту отсюда прямиком дойду.

— И то, наст-то по утрам какой здоровый! Наши вчера дрова возили, так говорят, лошадь держит.

— Пожалуй схожу, разбуди только пораньше.

— Вы часы то на стол положьте — не просплю.

Предстоящие впечатления отгоняют сон — заранее переживаешь будущую удачу, ни в каком случае не предполагая противного. Месяц проходит уж третье окошко, наступает час полнейшего безмолвия, верный признак близкого рассвета.

— Барин, а барин — пора, слышится мне сквозь легкое забытье, — скоро белеть начнет, да и пройти-то надо до свету без малого версту, продолжает назойливый шепот...

Разом напрягаешь нервы, чтобы стряхнуть сон, буквально валящий с ног, судорожно закуриваешь папироску... Пламя спички сильно режет глаза, впотьмах разыскиваешь ружье, патронташ и трогаешься в путь. Ночь еще в полной силе, все спит. Стоящий впереди лес кажется издали заколдованной стеной, сквозь которую никак нельзя пробраться. Мягко шуршит окрепший от мороза снег под валеными сапогами... Ух!.. что это такое?.. Гулко подхватило ночное эхо скрипучий грохот осевшего наста, кажется все поле начинает колыхаться.

Стоишь на месте, притаив дыхание и ждешь, пока все стихнет. Вот и лес. Как он непригляден зимой! Сурово насупились косматые ели и молчаливо грозят колючею хвоей дерзкому, решающемуся нарушить их мирный сон. Под их темным сводом привычный взгляд еле различает тропинку, прихотливо извивающуюся по корням деревьев.

Вот и полянка, именуемая Носовским оселком... Э, да тут уже кто-то был: по чистому снегу ясно виден потаск и разбросанный мелкий лапник. А вот и шалаш. Должно быть, кто-то уже облюбовал это местечко, да что-нибудь сегодня задержало... — Стало быть нечего колоть пальцы об проклятый ельник; хозяин шалаша наверно не обидится на незваного гостя, а если придет, ну тогда другое дело: можно извиниться и залечь в опушке, наскоро обтыкавшись густым лапником. Впрочем придти уже некогда: чу!.. совсем близко охнул черныш, и этот мощный шипящий гул, как вздох великана, разом нарушил мертвую тишину; из окраины болота отозвался другой, за ним еще два... живо ставишь чучело и садишься в шалаш. Вдруг над самой головой раздается резкий, отрывистый треск: вскидываешь глазами кверху и едва успеваешь разобрать в мелькнувшей птице белые перья под крыльями и веерообразный хвост. — Чувшш... слышится через мгновение у самого шалаша... -Чурлук... глук... гурлуклук... начинает осторожно токовик на самой середине оселка и немного погодя, уверенный в безопасности, уже без перебоя заводить свое переливчатое бормотанье. Скоро вся поляна усеяна черными точками; точки эти беспрестанно движутся по всем направлениям, то сбиваясь в кучу, то вновь рассыпаясь в разные стороны. Вот три точки направляются прямо к шалашу; шагах в пятидесяти ясно видны три черныша, задавшиеся мыслью потрепать чучело, давно уже мозолящее им глаза. Вот один со всего размаха ударил чучело грудью и повалил его на снег; другой, распустив крылья и звонко черкая ими по насту, спешит к соперникам... Пора... затаив дыхание, презирая нестерпимое чувство бегающих мурашек в правой ноге, еле заметно для самого себя, продвигаешь в окошко стволы, медленно поднимаешь приклад к плечу... капризная мушка никак не хочет замереть на одном месте и ковыляет во все стороны... Тррах... Кажется весь предыдущей гам и оживление сконцентрировались и выразились в этом сухом, коротком звуке. Выразились и замерли, словно повисли в воздухе... Минута полнейшей тишины; шагах в сорока от шалаша, рядом с чучелом, лежит убитый наповал черныш, — товарищ его как сквозь землю провалился. Но вот снова забормотал токовик, сначала отрывисто, потом ровнее, и скоро все опять полно жизни и движения. Кучка слоистых облаков на востоке начинает окрашиваться в красный и оранжевый цвета. С болота доносится крик журавля, необыкновенно мелодичный; стайка озерных уток мелькает в вышине и звенящий серебристый звук их полета долго отзывается в ушах. Токование чернышей становится глуше, но беготня и драка перед восходом солнца еще оживленнее; на ближней березе хнычет тетеря, и подзадоривает расходившихся бойцов. Более слабые противники, убегая от старых, начинают подлетывать: вот один летит прямо на шалаш и вдруг, как бешеный, поворачивает вправо, гнавшиеся за ним три петуха тоже с треском срываются и улетают, тетеря тревожно клохчет... что за притча? Сзади шалаша слышатся чьи-то бесцеремонные шаги. Грозно оборачиваюсь...

— С полем...

— Убирайтесь вы... обрываю я незнакомого молодого охотника.

— Ну, какой черт принес вас в самую дорогую минуту?.. Вот так охотник! Вы бы еще после обеда пришли! Только другим мешаете, продолжаю я гневно, забывая что сам сижу в чужом шалаше. — Кто еще может удрать подобную штуку, не угодно-ли? в самый разгар тока...

— Позвольте, позвольте! Во-первых, честь имею представиться: здешний помещик Б., а во-вторых, шалаш этот поставлен мной, стоить он также на моей земле и по-моему ваш поступок, милостивый государь, гораздо более достоин порицания: по какому праву вы здесь обретаетесь?

— Я с вами не о правах говорю, а о том, что вы, по свойственному вам легкомыслию, в самый разгар тока...

— Однако это любопытно! сидит человек в моем шалаше и меня же лает на все корки!.. А знаете ли вы, сударь, что по вашей милости я сегодня без охоты; положим, во всем виновата моя проклятая деликатность, вследствие которой я все утро опушничал, вместо того, чтобы прямо прогнать вас из моего шалаша.

— Вы, кажется, забываетесь.

— Нисколько: здесь хозяин я, и потому покорнейше прошу избавить меня от вашего присутствия!

— Ну, черт с вами и с вашим шалашом, — говорю я, вылезая из засады и отряхивая снег. — Велика невидаль шалаш! Я бы и сам выстроил, да еще почище.

— Что же вас удержало?

— Тоже деликатность вроде вашей.

— Вы не комик ли?

— А вы, должно быть, трагик... Впрочем это видно по результатам вашей охоты. На прощанье, однако, позвольте вам — заметить, молодой человек, что вовсе не деликатность, которой я что-то не вижу, а просто лень причина вашей неудачи. Порядочный охотник не станет дожидаться белого дня, а придет еще затемно и не будет в накладе. — Доказательство на лицо, говорю я, с торжеством поднимая убитую птицу и благоразумно ретируясь.

— Прощайте, господин браконьер! Льщу себя надеждой, что мы больше не увидимся.

— До свиданья, господин опушник. Кстати, вы, вероятно, горничную присылали строить шалаш, который только и годится для... Впрочем вам он как раз под пару: везде просвечивает... кричу я уже издали...

— Не будете ли вы так добры подойти поближе? я оттуда что-то плохо слышу.

— Небось услышишь, что надо. Стереги, вон твоя дичь летит! — указываю я на летящую через поле ворону. — Соль то захватил ли? — кричу я еще раз, ускоряя шаги. Однако понесенный афронт разом испортил хорошее настроение. — Вот принесла нелегкая! Спрашивается: чего человеку нужно? спал бы себе дома или пил чай, — так нет, ходит дичь пугать; а туда же шалаш, права... тьфу! Чувство досады долго не может улечься; не смягчает впечатляя даже красавец черныш, являющийся вещественным доказательством хорошего начала и скверного конца.

А восток уже весь пылает; макушки высоких елей блещут позолотой; от ближней деревушки потянуло дымом; слышен говор, хлопанье отворяемых ворот; кто-то быстро прошел по дороге и скрип торопливых шагов долго стоить в морозном воздухе.

А. Дубинский

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *


вoсeмь × = 56

hogan outlet hogan outlet online louboutin soldes louboutin pas cher tn pas cher nike tn pas cher hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher woolrich outlet woolrich outlet pandora outlet pandora outlet