Охота на тигра в русских пределах

Эпизоды из туркестанской жизни

Тигр — слово, при котором рисуются роскошные картины полуденной природы. Мы не можем себе представить хорошо знакомую характерную фигуру полосатого хищника иначе, как окруженную блеском и грандиозностью тропической флоры. Нам подавай сейчас темные, непроницаемые чащобы индийских лесов, яркую зелень пальм, змеевидные сети перепутанных джонглов или же плоские низменности, поросшие густым тростником, росту которого позавидовали бы наши скромные дубы и липы. А под всем этим богатством растительной жизни — яркое экваториальное солнце, вызывающее из сырых, болотистых равнин густые облака тумана, пропитанные миазмами всевозможных видов лихорадки.

Вот при такой-то обстановке наше воображение рисует нам тигра, то неподвижно залегшего в тростниках, то идущего тихой, воровской походкой под густыми кронами перистых, словно кружевных папоротников.

А между тем и при другой, совершенно противоположной обстановке вы можете встретиться лицом к лицу с неподвижным, горящим, как зеленый фонарь, взглядом этого животного.

В глубоких снегах, у корней заиндевевших сосен и елей сибирских лесов, на льду озер и рек вы найдете отпечатки могучих, когтистых лап, а в завываниях ночной метели, когда снег крутит и бьет вам в глаза и уши, вы можете слышать глухой, сдавленный рев колоссальной кошки.

Дело было под вечер. Сибирские казаки подогнали табун с пастбища к самому лагерю.

К ночи начинало морозить.

С краю у дороги лежали и тлели кучи сухого навоза, и белый тяжелый дым стлался наискось над плетеными камышовыми кибитками и тянулся далеко, вплоть до самой крепости, где стояло над рекой красное зарево от горевшего тростника на ротных солдатских кухнях.

Днем еще было очень тепло, хоть в одной рубашке так впору, а к ночи, особенно к утру, когда вся окрестность белела от утреннего мороза и, словно высеребренный, колыхался камыш над лиманами, жутко приходилось сибирякам в их холодных кибитках. Плотно жались они друг к другу под войлочные кошмы или выползали греться у костров, там и сям разложенных под кручею.

Старый киргиз, пастух из «Джулдамы», приехал верхом на своем тощем карабаире, потянул носом воздух и прищурил косые глаза: где-то мясное варилось и на морозе попахивало сальцем. Задребезжала сигнальная труба: зовут к водопою. Прислушался киргиз: больно хорошо — и побрел к лагерным воротам, где было полюднее, и казаки толпились у возов с артельным ячменем.

Пастух новость привез сибирякам, и новость занятную.

— А вы поглядывайте, — говорил он, — зимою не слыхать было, а вот вчера сам видел двоих. На эту сторону перебрались и от ваших табунов недалеко ходят.

— А мы нешто без глаз? — говорили казаки, — чай, тоже свои мерины, не казенные.

А другие добавляли:

— Хоть бы поглядеть, братцы, что за штука такая «джульбарс». Говорят, страшенная!

Потолковали, посмеялись, пастуха накормили, а потом и говорить перестали. Однако на пастьбу стали выезжать с оглядкой, ружья заряжали каждый раз, а коли приходилось соснуть, то не все вдруг, как прежде, а стали соблюдать очередь, потому, кто его знает, что может случиться.

Дня через три, рано утром, чуть только стало светать, два сибиряка, из молодых, Брошка и Данило Мамлеев на неоседланных конях погнали из косяка в лагерь. Невзнузданные лошаденки бойко рысили рядышком, махая всклокоченными гривами. Вскоре они поравнялись с барханом, который виден с чиназской дороги. Уже не более версты осталось до лагеря. Длинные ряды кибиток чуть виднелись в утреннем тумане, и по ветру еле-еле доносило людские голоса и собачье тявканье.

Вдруг оба коня шарахнулись и громко захрапели. Ерошка удержался на своем, а Мамлеев так и загремел на мерзлую землю.

Что-то длинное полосатое лежало шагах в двадцати в канаве, вытянувшись и спрятав широкую круглую морду между передних лап...

Поднялся Мамлеев на ноги, поглядел, куда ему Ерошка указывал, и снял из-за плеч винтовку.

Пали, дядя, что ли, я опосля, — шептал ему Ерошка, едва сдерживая своего «буланку», а «лисий» Мамлеева, задрав хвост кверху, давно уже вынесся на дорогу и скакал уже почти у самого лагеря.

Пеший казак раза два прицеливался. Приложится и посмотрит через прицел: что за диковина? А «диковина» лежит и не пошевелится, только кончик хвоста чуть вздрагивает, да у самого носа сухая трава колышется от сдержанного дыхания.

Гулко загудела винтовка. Тигр рявкнул, подпрыгнул аршина на два вверх и закружился на месте.

— Стреляй, брат, стреляй! — кричал Мамлеев, не попадая в дуло новым патроном.

Буланка вертится, как дьявол, трещит веревочный повод в сильной казачьей руке — как тут стрелять?.. Соскочил Брошка на землю, его «буланый» подрал вслед за «лисим». Близко подобрался сибиряк и выстрелил. Свалился тигр набок, всадил в землю вершковые когти и замер.

Стали швырять в него комьями — не шелохнется. Ну, надо полагать, что издох.

Данила еще раз выстрелил для верности, только клок красноватой шерсти взлетел на воздух.

Оставили казаки на месте свою добычу, а сами пошли в лагерь за лошадьми и телегой.

Весь лагерь собрался смотреть на убитого зверя. Шестеро дюжих казаков едва сволокли его с телеги. Завыли собаки по лагерю, и лошади уши насторожили, потому — чуют.

Ну уж хвастались Брошка с Мамлеевым! Хоть еще десять таких тигров — им все нипочем!

Пришел из слободки бессрочно отпускной солдатик. Давно уж он живет в отпуску, с самого взятия Ташкента Черняевым. Рыбной ловлей промышляет, а то и охотою забавляется. Что заработает, то и пропьет, благо кабаков в Чиназе больше, чем остальных домов, и везде торговля идет без задержки, нельзя пожаловаться.

Пришел солдат и посмеивается.

— А вы не больно храбритесь, — говорит, — это вас Бог пронес милостивый, потому что тигра-то брюхата, а в таком случае все равно что человек, что зверь от драки норовит подальше. А коли б не было ему этого положения, он вам лохматку-то встрепал бы.

— Ладно, мы еще поглядим, как встреплет-то, — проворчал Мамлеев, а сам на брюхо тигру поглядывает. То-то, думает, его как будто маленько раздуло.

Стали взрезывать. Смотрят, парочка маленьких. Словно котята, желтенькие такие, головастые, а поперек уже черные полоски показываются.

Вынули тигрят и всякие потроха, набили брюхо полынью и клевером (хотели к губернатору целиком в Ташкент везти, так чтобы не протух дорогой) и на арбу коканскую взвалили.

— Ну, теперь, ребята, берегитесь, — сказал бессрочный, — по одному они никогда не ходят. Вы хозяйку ухлопали, и теперь хозяин вам тоже спуску не даст: либо на вас, либо на конях ваших, а зло свое сорвет-таки.

Сказав это, солдат посвистал своего Палашку с оторванным ухом и заковылял по дороге в слободку.

Ну и зорко же берегли казаки после этого случая и себя, и добро свое! Сторожа все ночи глаз не смыкали, а в степи вокруг косяков огни раскладывали. И ничего, Бог миловал. Недели две все было спокойно. Слыхали раза два в камышах на острове глухое рычанье на утренней зорьке, но на эту сторону сам не показывался: тоже понимал, что не просто живут, а с оглядкой.

Прошло недели три. Мамлеев и Ерошка давно уже пропили ту пятидесятирублевую бумажку, что от губернатора за шкуру получили, и все пошло по-старому. Был, правда, один случай, который напомнил казакам, что плошать не следует, да и о нем скоро забыли. Не до того было.

У сотенного одиннадцатой сотни славная была кобыла, рыжая, из орды. Походом она жеребеночка принесла, такого шустренького, и ходил этот жеребеночек с маткою в общем косяке. Раз вечером пропала кобыла. Искали всю ночь, но так и не нашли, хотя кругом все объездили. К обеду только пришла лошадь в лагерь, одна, без жеребенка. Весь зад в тряпки ободран. В хороших руках побывала, в таких, что шутить не любят.

Рано утром шестеро казаков переправились вплавь через Чирчик и поехали, захватив с собою арканы, посмотреть, где бы удобнее было жать камыш на казачьи кухни. Поблизости-то еще за зиму все пообчистили, и до густых зарослей пришлось проехать верст пять, если не больше.

Дорога шла узенькая, только что конному пробраться. По сторонам можно было по брюхо провалиться, потому что топко. Заехали казаки в камыши, такие густые, словно лес стоит справа и слева. Шажком друг за дружкою тянутся, посвистывают, трубочки покуривают, а ружья только у двух заряжены, а у остальных так, только для важности за спинами болтаются. И патронов не захватил никто, кроме тех, что с ружьями.

Сзади всех ехал здоровенный казак Трофим. Поотстал он немного: подкову киргизскую нашел на тропинке, так слез поднять — пригодится. Не успел он снова сесть на своего коня, как около него вдруг заревело что-то в камышах, и перед самым лицом показалась громадная морда с красным, как огонь, языком и белыми острыми зубитами.

— Батюшки, он самый! — взвыл Трофим, стараясь высвободиться из-под тяжести зверя.

Крепко налег на него тигр, повалив его поперек дороги. Зубами он схватил казака за левую руку, повыше локтя, и, не разжимая челюстей, мял во рту, так что кости трещали, а когтями впился в бок и за шею.

Не отпуская ни на одну секунду свою добычу, страшная кошка зорко следила за каждым движением остальных казаков и беспокойно била длинным хвостом по сухим стеблям измятого камыша.

Сильно оробели земляки с первого раза. У лошадей шерсть поднялась дыбом, а конь Трофима стоит тут же рядышком, смотрит мутными глазами на зверя и трясется как в лихорадке. Часто случается, что на лошадей нападает такая паника, что они останавливаются как вкопанные и как будто совсем забывают о том, что у них есть две пары сильных ног, которые могли бы спасти их от беспощадного, страшного прожоры.

Наконец оправились сибиряки, и те, что были с заряженными ружьями, взвели курки и потихоньку стали подъезжать к тигру.

Шагах в трех оба выстрелили разом. Дико завыл раненый зверь, подпрыгнул вверх выше камышей и рухнул в самую чащу. Через несколько секунд казаки снова увидели его, уже шагах в ста от себя, когда он, сделав громадный прыжок, показался над камышами.

Не решились казаки преследовать тигра, да и не с чем было. Подобрали израненного, окровавленного Трофима, усадили его с грехом пополам на лошадь и тихонько поехали в лагерь, приговаривая:

— Вот те грех. Экая притча случилась.

Засуетились сибиряки, когда узнали, какая беда случилась с Трофимом, и порешили промеж себя, что этого дела так оставлять нельзя. Отпросились у полковника, и в тот же день восемь человек, что ни есть лучших стрелков, отправились в камыши.

Часа через полтора пришли на то место, где зверь мял их товарища. Бурые пятна крови виднелись на тропинке, и камыши в той стороне, куда ушел тигр, были местами обрызганы.

Шагах в двадцати нашли след когтистых лап. Отпечатки задней пары были сильно углублены. Здесь тигр сделал свой вторичный прыжок, здесь же казаки остановились и стали совещаться, как им поступать далее.

Поговорили малость самую и решили идти цепью, по два человека, звено от звена не так чтобы очень близко, но и не далеко, чтобы голосом в пору хватало. Пошли. Придерживались больше средних, тех, что шли по самым следам.

Все время им попадался камыш, обрызганный кровью на пол-аршина от земли. Под одним из густых кустов тигр ложился ненадолго — тут и крови было побольше. Потом опять шагов на десять виднелись следы круглых лап с подобранными когтями. Здесь, видно, еще был сделан громадный прыжок, потому что след обрывался, и казаки никак не могли отыскать его продолжения.

Снова собрались казаки, обошли кругом раза два, но следа так и, не нашли — словно зверь сквозь землю провалился. Промаялись вплоть до той поры, когда уже солнышко к самому низу спустилось и потянулись по камышам длинные тени, озолотились пушистые метелки и засвежело по лиманам.

— Ну, знать, неудача, не в добрый час вышли, — решили охотники и толпою побрели обратно к дороге.

— А это что, братцы? — сказал молодой казак, шедший впереди всех, и голос у него дрогнул и оборвался.

До той поры казаки шли молча, и этот тревожный оклик кольнул каждого в сердце, по телу забегали мурашки. Подняли глаза охотники — и все разом увидели то, что целый день искали так неудачно.

Широко шагая, далеко назад оттягивая задние лапы, шел тигр, почти касаясь земли своим грязно-белым брюхом. Казалось, что длинное полосатое тело ползло по сухим камышам. Без звука, без малейшего шелеста скользил зверь по зарослям, опустив к самой земле голову, обрамленную густыми белыми бакенбардами и волоча за собою длинный кольчатый хвост. Он, казалось, не замечал охотников, хотя зеленые глаза его в сумерках горели как светляки, и каждому казаку чудилось, будто косой свирепый взгляд обращен именно на него. Восемь человек, каждый с винтовкой в руках, стояли неподвижно, словно очарованные.

Тигр шел наискось, расстояние между ним и казаками становилось все меньше и меньше. Вот он перешел через тропинку. Теперь ни один прутик не заслонял его от пуль, а охотники все стояли да глядели. Тигр тоже приостановился, прилег на землю и глухо зарычал, как бы раздумывая, начинать ли ему схватку или не стоит связываться. Вероятно, последняя мысль пересилила, потому что зверь тихонько, не оглядываясь, начал удаляться от стрелков.

Две пули, одна за другой, глухо стукнули в живое тело. Заревело раненное животное и только хвостом мелькнуло в густой чаше.

— Врешь! Не уйдешь, — закричал один из казаков, Трофимов племянник, и бросился вслед за уходящим зверем. За ним кинулись остальные.

Никто не разобрал, как и что случилось в такой гущине, где и повернуться было трудно. Несколько выстрелов блеснули в темноте, послышался тяжелый человеческий стон и хрипенье насмерть раненного тигра.

Вытащили казаки на чистое место своего мертвого врага, потускнели страшные глаза и оскаленные зубы прикусили конец высунутого набок языка.

Вынесли и казака, что попал в недобрые лапы. Целое бедро у, него было вырвано, и горячая кровь хлестала аршина на три. Перевязали раненого кое-как рубашками и понесли домой на ружьях. Часа через три, так и не приходя в себя, помер бедный казак в судорогах.

Дешево досталась казакам хозяйка, да не так легко поладили они с хозяином. Один казак на тот свет отправился, а другому руку у самого плеча отрезали. Однако за шкуру все-таки получили от губернатора пятьдесят рублей: зачем пропадать? Годится детишкам на молочишко.

Раз как-то мне особенно везло: моя Альфа вела себя очень хорошо, не порола горячки, по обыкновению, и твердо выдерживала стойку. Пар шесть красивых фазанов висело у меня на поясе, и я, увлекшись удачной стрельбой, довольно далеко забрел от «форта».

Волнистая местность, густо заросшая «джидой» и «саксаулом», прорезывалась там и сям узенькими тропинками, проложенными верблюдами, которые очень любят лакомиться молодыми побегами этой чисто степной флоры. Без этих тропинок было почти невозможно пробраться сквозь колючие заросли, в противном случае вы рисковали возвратиться домой в костюме Адама, оставив на острых шипах степного терновника бренные остатки своего костюма. Только несокрушимые кожаные киргизские шаровары — «чамбары» да армячные серые рубахи могли с успехом выдерживать борьбу с этой колючей растительностью.

У меня была короткоствольная горластая двустволка, которая била превосходно только мелкими номерами дроби и с очень небольших расстояний. Такие ружья особенно хороши для стрельбы фазанов — птицы нежной, не требующей большой силы удара, между тем вылетающей из чащи быстро и неожиданно.

Последний убитый мною фазан перекувырнулся в воздухе и наискось упал в кусты, шагах в тридцати от дороги. Альфа кинулась за ним и несколько минут не возвращалась. Вдруг я услышал боязливое повизгивание моей собаки, и вслед за этим мой добрый спутник выбежал из чащи со всеми признаками сильного испуга.

«Что бы это могло быть?» — подумал я и решил исследовать причину страха.

Осторожно раздвигая колючие ветви, я начал пробираться между кустами, пристально всматриваясь вперед. Едва я прошел шагов двадцать, как меня поразил острый спиртуозный запах, похожий на тот, который всякому удавалось слышать в бродячих зверинцах. Я сделал еще несколько шагов вперед и ясно расслышал тихое, но уже сердитое мурлыканье.

Благоразумие подсказывало мне начать немедленную ретировку, а любопытство заставило меня раздвинуть стволами ружья ближайшие ветви «саксаула».

А, вот оно что! На небольшой, плотно умятой площадке, не более сажени в диаметре, лежала пара недельных тигрят. Они были ростом с обыкновенную кошку, только гораздо массивнее сложены и с большими, совсем уже не по росту, головами.

Братцы, а может быть и сестрицы, усердно теребили подбитого мною фазана, ссорясь между» собой уморительнейшим образом. Увидев мою бороду и стволы, молодые звери примолкли и, не выпуская из зубов птицы, попятились назад, моргая со страху глазенками. Залепленные пухом рыльца были очень комичны.

Однако долго наблюдать эту картину было не совсем безопасно: с минуты на минуту могла вернуться маменька. А с чем я мог ее встретить? С моим ружьем, страшным только для фазанов, а уж никак не для такой крупной дичи.

Это теперь, вне всякой опасности, я припоминаю подробности моей встречи, а в ту минуту сердце прыгало у меня в груди и душа ушла, если не совсем в пятки, то где-то очень неподалеку от них.

Тихонько, задом я стал отступать на тропинку. За всяким кустом мне чудился страшный шорох. Я начинал проклинать свое любопытство.

Едва я выбрался на чистое место и немного перевел дух, как подобрав левою рукою свой тяжелый ягдташ, чуть не бегом пустился улепетывать подальше от страшного соседства. Альфа держалась у самых ног: она была напугана не меньше своего хозяина.

Заунывный рев долетел до моего слуха. Я поддал ходу. Через минуту этот рев повторился не более как в полуверсте за мной, потом еще ближе. Зверь меня преследовал — это было ясно.

Какое-то внутреннее чувство заставило меня обернуться. Я остолбенел от увиденного.

Тигрица находилась от меня шагах в ста. С глухим сердитым рычанием она бежала но моим следам. Спасаться бегством нечего было и думать, а уж если и придется погибнуть, так лучше не даром. Надо было сделать все, что только возможно с таким слабым оружием, какое было у меня. Со мной даже ножа не было: подобная неряшливость более чем непростительна. Дорого приходилось за нее расплачиваться.

Я взвел курки и присел на одно колено. Тигрица приостановилась в восьми шагах от меня и прилегла на тропинку. Мы смотрели прямо в глаза друг другу. Страшная минута, которую даже теперь я не могу вспоминать без внутреннего содрогания.

Время шло. Зверь начал заигрывать со мной: то прищурит свои свирепые глаза, то подвинется ползком еще на шаг вперед. И все это сопровождалось зловещим рычанием, вылетавшим из страшных, оскаленных зубов.

Я целился в глаза зверя. Я решился не дожидаться прыжка — момента, в который я легко мог промахнуться, — и выстрелил.

С ужасным ревом тигрица поднялась на дыбы. Боже, как громадна показалась мне она в это мгновенье!

Ломая вокруг себя сучья, зверь метался и прыгал, обтирая свою морду передними лапами. Эти бешеные скачки были бессознательны — тигрица была слепа. Я выбил ей разом оба глаза.

Бросив на дороге оборвавшийся ягдташ и фазанов, я что есть духу бросился бежать по тропинке и только на берегу Дарий, в виду глиняных укреплений форта, упал на землю в полном изнеможении.

Моя Альфа улеглась рядом со мной, держа в зубах одного из растерянных мной фазанов, которого она успела подобрать во время нашего позорного бегства.

Через неделю киргизы, пасшие верблюдов в «саксауле», набрели на полуобглоданный волками труп тигрицы. Бесчисленные муравьи доканчивали работу четвероногих падальщиков, киша черными толпами около разлагающегося трупа.

Тигрят, несмотря на все старания, не могли отыскать вовсе, хотя целая неделя употреблена была именно на это предприятие.

Н.Н. Каразин.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *


чeтырe + 4 =

hogan outlet hogan outlet online louboutin soldes louboutin pas cher tn pas cher nike tn pas cher hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher woolrich outlet woolrich outlet pandora outlet pandora outlet