Об истреблении волком домашнего скота и дичи и об истреблении волка

об истреблении волкомПо поводу сих Ведомостей (см. таблицу) считаем нужным высказать предварительно следующее:

1) Материалом для них послужили данные, собранные гг. губернаторами за 1873 г.; это первый опыт регистрации истребляемого волком скота и убытков, которые от этого несет сельское население. Как дело новое, эти ведомости имеют свои слабые стороны, но было бы крайне несправедливо считать заключающиеся в них сведения материалом мертвым. При самой строгой требовательности им нельзя отказать в характере, так сказать, среднего значения, причем все заставляет склоняться к тому убеждению, что местное исчисление давало цифру скорее ниже, чем выше действительности. Так, по крайней мере, мы смотрим на данный материал и потому позволили себе восстановить, по тем или другим соображениям, приблизительную полноту его, как видно из нижеследующего. <...>

2) Мы не приводим процентного отношения погибшего скота — крупного и мелкого — к общему числу скота по губерниям, потому что здесь в счете мелкого скота показаны и теленок, и жеребенок. В статистике же нашего скотоводства мелким скотом считаются только овцы, свиньи и козы, таким образом итог крупного скота без телят и жеребят был бы ниже, а мелкого скота с ними — выше действительности.

3) Так как точность до единиц счисления не вызывается здесь особенной требовательностью, то, ради наглядности и удобства в выкладках, в счете скота десятки, а в счете денег сотни, переходящие за цифру пять, причтены к сотням и тысячам, а не доходящие до этой цифры отброшены.

4) Цифры стоимости особей крупного скота в 30 руб., а мелкого в 4 руб. приняты на следующих основаниях: ... г) В Журнале сельского хозяйства и лесоводства (1874, ноябрь) показана цена, «которая может служить наиболее близким выражением верной для различных местностей России средней: для лошади — 40 руб., для рогатого скота — 25 руб., для свиньи — 6 руб., для овцы — 3 руб.»; д) из расценки скота, вывезенного в 1871 г. за границу, видно, что лошадь стоила 60 руб., корова — 40 руб., свинья — 9 руб., овца — 4 руб.; е) на Петербургском скотопригонном дворе (1872 г., Известия городской думы) бык черкасский стоил 80 руб., русский — 24 руб., теленок — 14 руб., баран — около 8 руб., свинья — около 4 руб.

Расчеты убытков от зарезанного скота на каждую десятину показывают печальное в волчьем вопросе первенство за губернией Калужской. Не от этого ли она по собственному почину и заговорила о нем? Действительно, ведомость, или вернее статья, по этому предмету появилась в губернских ведомостях по местной инициативе ранее сделанного распоряжения. Обработка статьи показывает, что делом этим интересуются, что взялся за него человек умелый. Здесь, например, показано раздельно, сколько заедено лошадей, коров, жеребят, телят, даже домашней птицы (8200 шт.), даже собак (2050!). Отсюда позволительно заключить, что и к самому приему собирания сведений относились здесь строже и осмысленнее, что, разумеется, прямо уже влияло и на относительно большую верность данных. Если ко всему этому прибавить: 1) что некоторые уезды Калужской губернии представляют местность лесистую, а другие безлесную; 2) что по отношению количества скота к пространству она занимает (не считая громадных губерний лесных, степных) самое центральное место в ряду остальных (в немного лучших условиях 20 губерний, в немного худших — 18) и 3) что здесь идет издавна горячее преследование зверя (в 1873 г. убито там 385 волков), то мы весьма склонялись бы принять калужские данные типом выражения губернских от волка потерь, не только по группе губерний, в которой и она помещена, но даже, может быть, без натяжки, и по остальным двум группам губерний (западной и поволжской). Если допустить это, то все три группы пространством в 118 млн. дес., а с присовокуплением Волынской губ. — до 125 млн., при волчьем налоге в 8 коп. с десятины платили бы около 10 млн. руб. Если же к этой цифре прибавить потерю в остальных счетных губерниях около 3 млн. руб. и в шести несчетных (Курляндской, Лифляндской, Эстляндской, Подольской, Донской и Уральской) около 1 млн. руб., то общая по Империи цифра убытков от волка восходит до 14 млн. руб. ежегодно[1], а с птицею — до 15 млн. руб. По валовой раскладке этой суммы на все пространство России (420 млн. дес.) приходится по 3 ½ коп. на десятину.

Таким образом, если при 7 ½ млн. руб. убытка падало на долю крупного скота 5300 тыс. и мелкого 2200 тыс. руб., то при удвоенном итоге убытков удвоится и количество погибшего скота, т. е. крупного — до 360 тыс. и мелкого — более 1 млн. штук. Впрочем, возьмем ли мы 180 тыс. или 360 тыс. крупных особей и полмиллиона или миллион мелких, это для наличного русского волка не больше как недельная или двухнедельная порция!

Оказывается необходимым представить habitus волка и определить по возможности его наличность, чтоб уразуметь вполне экономическое его для страны значение.

Волка видел каждый: это, на первый взгляд, крупная дворовая собака, но всмотритесь — это разбойник, видный уже по платью, по рисунку. Широкий лоб — много ума; стоячие, как трубы, направленные вперед уши — чуткость; лисичья морда — тонкое чутье; толстая шея, мускулистые плечи, сухие ноги — сила в нападении и бегстве; крепкие острые зубы — жадность и лютость; полено (хвост) прижат к ногам — он как-то меньше хочет быть заметным; взгляд исподлобья — чтоб скрыть глаза от чужого взора.

Народ чрезвычайно метко очертил природу его: «волка ноги кормят», «волку верь в тороках», «волк — голодай, лиса — лакомка», «волка бьют и в чужом колке». А перебежит волк путнику дорогу — «к счастью!».

Как всякий четвероногий хищник, волк не уживается с культурой. Без большой натяжки та или другая численность волка в стране может служить мерилом степени ее цивилизации. В Англии его давно уж нет. Во Франции[2], Бельгии, Германии количество его ничтожно, в Швеции водится он только в Лапландии. У нас, к сожалению, распространение его повсеместно: одинаково он держится и в северных тундрах и в южных камышах; там — олень и дичь, здесь — дичь и стада, но там и здесь он сдается больше к местам населенным, где есть дичь и стадо, птица и собака, и человек постоянно в лесу и в поле. Замечено также, что волк, имея возможность в данной местности выбирать меж лесом и степью, как например в Оренбургской губернии, предпочитает открытые пространства. В глуши сплошных таежных лесов волк встречается редко.

С конца сентября до половины ноября волк, как говорят охотники, выбирается, линяет. Зимняя шерсть у него сереет и делается пушистее, ость получает черный наконечник, желтовато-белый подшерсток густеет. Чем старее волк, тем он светлее. Издатель «Журнала Охоты», известный натуралист Сабанеев видел на Урале волчью шкуру в 3 арш. длиною. Этот огромный зверь два месяца таскал за собою капкан. Новоторжский охотник г. Дмитриев-Мамонов говорит, что там не редкость волки «более сажени от начала морды до конца хвоста и весят нередко до 4 пудов[3]». В юго-западном крае у нас различают две породы волков: коняр, достигающих иногда до сажени длины, на высоких ногах, с ремнем по спине, и свинар, меньше и темнее первого[4]. Как на замечательный пример силы волка можно указать на следующий случай: попавши в капкан, он отгрыз у себя правую переднюю ногу, на трех ногах выскочил из леса на поросенка у охотничьих саней, получил пулю, которая по низу живота вышла через левую ногу, и затем прошел больше 20 верст и убит на ходу[5]. Г. Дмитриев-Мамонов рассказывает как очевидец, что волк «с бараном средней величины в зубах перепрыгнул через высокую изгородь и проскакал более версты»[6]. По силе ног ему, говорят, и дали римляне кличку lupus (от слов: 1ео и pes, quasi leonis pes) — львиная нога. Под гончими он может бегать целый день; во всю прыть может идти 3-4 версты, а большим галопом проскачет до 20 верст. Господа Бибиков и Глебов свидетельствуют, что они «взяли гончими волка, когда он пробежал не менее 30 верст[7]». Чутьем в поиске за дичью волк не уступит собаке. Падаль, говорят, слышит за несколько верст по ветру, а охотника чует в лесной чаще шагов за триста. Волчий голос — вой, наводящий безотчетную тоску. Глаза у него с перекосиной и в темноте блестят.

Волк в нормальном состоянии ест исключительно мясо и должен есть много. На поисках добычи он выхаживает большие пространства, а вечная беготня должна развивать постоянный (волчий) аппетит. Он съедает, например, овцу за один прием, а овца весит не меньше пуда. «Я видел, — рассказывает известный французский писатель-охотник Туснель (A. Toessenel), — как два волка вытащили из тины на крутой берег лошадь, весившую наверно более 850 кг (около 20 пудов) и в 2-3 часа съели большую ее половину». Как двое животных, весом каждое не более 50 кг, могут съесть в несколько часов около 200 кг пищи, можно объяснить только тем, что лишнее съеденное волк извергает рвотой и хоронит про черный день. Падаль любит он страстно, как и весь собачий род, и предпочитает ее живности. Голодный волк ест все: лесную ягоду, древесные почки, даже мох, шерсть, старые опорки и т.п.[8] В Дмитровском уезде в 1875 г. у волка, загрызшего крестьянина, нашли в желудке кожу с черепа как есть, с волосами, язык не помятый и медный крест на шнурке[9]. В 20-х годах волки съели улана, официально ехавшего верхом из Чугуева: осталось только оружие да шапка с сапогами, и в сапогах — ноги[10].

По общим отзывам, очень лакомый кусок для волка — собака (головы ее, впрочем, он, говорят, не ест), но самое тонкое блюдо — друг-человек. Волк, вкусивший от него, становится, говорят, людоедом. Известно, что волк — постоянный спутник армии в военное время. Сибирский охотник Черкасов уверяет, что волк разрывает могилы инородцев, которых обыкновенно хоронят не глубоко. Впрочем, есть мнение, что людоеды вообще перестарки, и потому только хватают ребят, что тупым зубам не совладать с другим мясом. Такие хищники постоянно тощи и держатся обыкновенно поближе к жилью. У них-то нередко случается отбивать ребенка, овцу, поросенка. Однако, знаменитая шуйская волчица (о которой говорится ниже) из десятерых загрызенных ею детей съела только одну девочку. Но эта «тигра», как ее называли на месте, ходила с «выводком», значит, кормила детей и, следовательно, была еще не особенно стара. Волк может оставаться без пищи не более пяти дней, и то при возможности удовлетворять жажду. Он не жует еду, а глотает кусками; по удачному выражению Туснеля, «глотками пьет свою жертву».

«Кровожадный, нахальный, трусливый, злой, подлый, лукавый, вонючий, волк вреден живой и бесполезен по смерти» — так рекомендует его Бюффон. Подобную же апологию волка встречаем мы в «Книге для охотников»[11]: «некрасив видом, дик взглядом, страшен голосом, несносен запахом, зловонен дыханием, развращен по природе, необуздан в нравах, всей живущей твари претыкание, словом сказать, во всех частях несноснейшее животное». Туснель, так метко названный Бальзаком животных, говорит: «Волк есть эмблема разбойника наших обществ, это бич собственности. Он самый хитрый и самый отважный из всех человеческих врагов. Это бандит, контрабандист, пылкая, честолюбивая натура, девиз которой: periculosam libertatem malo quam tutam servitutem[12]». «Волки соблюдают, — продолжает он, — между собою законы ассоциации, дисциплины и строгой справедливости. Они рабы своего слова. Не было примера, чтобы в шайке волков возникали ссоры и разбирательства по поводу раскладки дивиденда».

Волк вообще большой распорядитель в житейских делах, у него нет действия без расчета. Если животное так или иначе не дается личному нападению, он набирает артель. Тут при сложной организации работы каждый в совершенстве понимает роль, какая ему сообща поручается: один заманивает жертву, другой отводит ей глаза, третий идет в обход или западает, чтоб отрезать отступление и т.д. На каждую травлю у него особый прием. Оленей выгоняют путем запасных станций: утомленный сдает гон свежему. Собаку завлекают напускной робостью: дворняжка храбро заливается лаем, преследуя ковыляющего, поджавши полено, волка, пока не выведет его за околицу, а там уж счеты недолги. Овцу берет он в шиворот и чемоданом взваливает на спину. Свинью принимают двое за уши, а третий погрызывает ее сзади. Нам рассказывали в Малороссии, что, нападая на крупную лошадь, волк, нажравшись земли, норовит вцепиться ей в шею и, пока мешком висит на зубах, артель, уже готовая кругом и около, проделывает остальное. Замечательно, что об этой сноровке волчьей упоминает и Туснель. Но, вообще, волк не за общественность, и без положительных целей он на товарищество не идет. Понадобилось — является сходка, совещаются, избирается тот или другой план; дело сделано — и каждый в свой угол.

Осторожность и подозрительность руководствуют каждым поступком волка. Он не позволит себе пропустить малейшего шанса на достижение цели по соображениям своих инстинктов. Но инстинкт все-таки не ум. Инстинкт всегда работает как-то в одну сторону. Щука наследственно выучилась держаться подолгу бревном на месте, чтобы удобнее хватать вьющуюся кругом мелюзгу, но этот толковый прием она доводит до бестолковости, отдаваясь излишне требованию инстинктивности: так ее можно застрелить, посадить на острогу. У инстинкта как-то готово наперед решение, как следует поступать в данных случаях. Как бы не был, например, голоден волк, он не пойдет сразу на падаль, да и решившись на это, норовит урвать кусок и скорее к лесу, хоть там его мигом проглотит. Он не станет есть палого зайца или кошку там, где нашел их, а уберется с ними подальше: он не верит месту. Если где удалось особенно удачно поработать, он явится туда опять разве на третью ночь. На привязанную в лесу скотину не бросится: это ловушка. Если нужно обратить на что-нибудь особенное его внимание, делайте вид, что это-то именно и хотите скрыть от него. Коли предвидится опасность, что встреченный волк может напасть, нужно не бежать или прятаться, а, пригнувшись, идти прямо к нему: он уйдет наверно. Волк не пройдет во двор через ворота настежь, а перескочит забор, пролезет в плетень, подроется под стенку хлева. Он не пропустит собаку, даже гончую, ведущую по зайцу, но разве уж очень смелый нападет на ту же гончую, если преследуют его самого. Но все-таки если инстинкт есть якобы ум, то волка нужно признать инстинктивнейшим, так сказать, зверем. Известно, с какими предосторожностями ставят ему отраву, капкан, и все-таки он очень редко дается в обман. На облавах бьют его и того реже. Он или пройдет раньше, или западет в урему. На ходу отмеривая шаги в 6-8 вершков, волк ступает правой задней в левую переднюю, так что след тянется лентой. Сколько бы ни шло волков (разумеется, кроме беготни в пору течки), они тянутся гуськом, норовя «след в след». Угадайте тут, прошло их два-три или два-три десятка. Такому ходу обучает, говорят, мать щенят еще в гнезде, когда таскает их на водопой. Хитростью волк поспорит с лисицей. Последняя действительно тонкий вор и плут-артист, но весь ход ее в привычном пятиверстном квартале, где она изучила каждый плетень, каждую кочку, а волк одинаково мастерит и дома, и на дальних побывках.

Французский охотничий писатель D’Houdetot говорит: «1е plus innocent des loups en remontrerait au plus madre des renards». (Дудето говорит: «даже самый невинный из волков в тысячу раз хитрее самой умной лисицы) В Оренбургском крае рассказывают: волк иногда крадется к табуну, захватив в зубы куст катуна (перекати-поле) и, закрытый им, ползет к отбившейся лошади по ветру[13]: трава, значит, сама катится, — это бы уж впору и человеку. Сибирский охотник Черепанов говорит, что монгольские волки пока производят разбои на русской земле, укрываются непременно на китайской и наверное знают, что преследование их с той или другой стороны возможно только до границы, которую в совершенстве разумеют, хотя это не больше как редкая цепь возвышенностей с маяками на них. Если волки подняли вой на русской стороне, то скот будут резать непременно на монгольской и наоборот[14].

Он же свидетельствует, что волк умеет притворяться мертвым; что отсюда идет поверье, будто такого мертвеца следует ударить только раз по спине, в противном случае он убежит или бросится на ударившего. Подобную уловку объяснить невозможно, но действительно волк иногда ее проделывает. Он как-то замирает, по-видимому, от холода, так как подобные явления имели место только зимою. К валяющемуся на снегу волку человек относился в данных случаях именно как к окоченевшему от мороза.

Вот два случая в этом роде. В 1874 г. на рождественских святках крестьянин ехал домой, в деревню близ г. Климовичи. У дороги валяется волк. По осмотру он оказался полуокоченевшим с признаками жизни. Крестьянин ударил его поленом, свалил в сани, а дома сволок в избу, чтоб с талого утром снять шкуру. Проснувшись ночью от шума, увидели волка на столе. Мужик хотел ударить его толкачом, но промахнулся, и волк вцепился ему в горло. Баба кинулась из избы, бросив двери настежь, кликнуть соседей, но когда они сбежались, волка в избе уже не было, а хозяин лежал мертвый[15].

Другой случай. В Радомской губернии возвращавшийся домой помещик наехал под самой деревней на волка. Толкали его, били палкой — волк не движется, сочли замерзшим и взяли ради шкуры. Дома барин приказал оттаять его за ночь в овечьем навозе. Прислуга бросила его на навоз в овчарню. Поутру оказалось, что стенка хлева продрана, а в хлеву валялось 80 овец, задушенных или израненных[16]. Трудно поверить, чтоб в обоих этих случаях волк, здоровый и сильный, мог страдать от холода до обморока. Еще труднее допустить, чтоб он рассчитывал попасть этим путем в избу или в овечий хлев, откуда не всегда, пожалуй, удобно выйти живому, как войти туда мертвому. Неужто он думал тут хитрить или нахальничать: ведь могли его до смерти добить и на месте встречи. Едва ли можно заподозрить волка в трусости. Не есть ли эта якобы трусость скорее сильно развитая недоверчивость?[17] Г. Черкасов относит к трусости то, что в Сибири волк не нападает на человека даже в пору течки. Между тем, как видно из бывшего журнала Министерства Внутренних Дел, подобные случаи там вовсе не редкость. Но зачем ему трогать этого опасного соперника, если он в Сибири сыт и без него? Г. Северцов замечает, что «неопытные прибылые волки зимой робки, если не в стаде, и самый смелый волк летом труслив, потому что менее пушист и, следовательно, доступнее ранам». Может быть, оно и так, но чем доказать это? С другой стороны, нападения волков на медведя, кабана, зубра общеизвестны.

Вот случай, доказывающий большую смелость его. Четыре смычка отличных (?) гончих натекли на волчий след и прошли с голосом полверсты, затем стихли, и через несколько минут волк гнал восьмерых гончих как стадо овец; собаки спасались к доезжачему, в пяти шагах перед которым волк схватил одну из них и замертво ударил оземь. Второпях по нем стреляли, ранили, но собаки не посмели взять его, и он ушел[18].

Владимирский губернатор сообщал нам в 1874 г.: «Волки в здешней губернии сделались до того смелы, что даже на охоте они не убегают, как бывало, от собак, а, напротив, бросаются на них и нередко рвут на глазах охотников». Мы были свидетелями как три волка прошли шагом среди белого дня по дороге вдоль длинной барской усадьбы, где была, между прочим, псарня. Будь трус, он не стал бы расхаживать, хоть и ночью, по городам, даже губернским, где всегда людно, и хватать по улицам собак, и даже нападать на людей, как это было напр, в 1874 и 1875 гг. во Владимире (здесь в короткое время убили трех волков)[19], в Путивле, Переславле-Залесском, Иванове, Казани, Вологде, Твери, где он днем расположился завтракать поросенком. В Калужской губернии в 1873 г. волки выкрали по городам в продолжение зимы 40 собак[20]. Гуляли они и по Москве, и по Петербургу.

По какой-то роковой иронии природы любовный жар у волчицы приурочен именно к поре сильнейшей стужи и наибольшей волчьей голодовки. Да, это поистине дикое веселье, как называют в Малороссии свадьбу. Холод, голод, вопли завываний, постоянная свирепая грызня, и нередко тот из женихов, что поплоше, вмиг является в виде дымящегося кровью ростбифа. Матерые волчицы приходят в охоту к половине декабря, молодые — к концу января[21]. За каждой самкой бегают по несколько волков. Иногда собирается их целая стая, в которой бывает три-четыре самки в пустовке. С маяка на Ладожском озере видели, говорят, сборище до 500 волков. Уж что-то очень много! Продолжается течка недели две, как у собак. Вяжутся волки тоже по-собачьи. Уж нам ли, казалось, не знать волка, а между тем не редкость встретить даже в изданиях серьезных вещи вроде того, что волки совокупляются в конце осени[22]. Другой естественник уверяет, что «для волков, точно так же как и для собак, нет определенного для совокупления времени, или лучше сказать, оно продолжается круглый год»[23].

Продолжительность беременности волчицы точно неизвестна. Гартиг, Соннини, Бодрильяр считают, что около 70 дней; г. Симашко — 11 недель; Брем — 13-14 недель, а Бюффон и автор «Книги для охотников» — около 100 дней. Волчица мечет обыкновенно 4-7 щенят[24]. Волчата слепы 9-14 дней; сосут 5-6 недель.

Здесь уместно разобраться с крайне спутанным и, так сказать, засоренным вопросом о составе волчьего гнезда: одна ли мать при выводке или вдвоем с отцом? В целях разъяснения являющейся здесь путаницы приводим целый ряд показаний pro и contra.

1) «Волчица иногда бывает с одним волком, и в таком случае он остается с нею и при выводке — помогать». (Мы не помним, откуда записали это показание). 2) «Очень часто бывает, что в то время, когда волченята несколько подрастут, к ним присоединяется отец и разделяет с волчихой заботы о воспитании»[25]. 3) «Едва только откроются у волчат глаза (т. е. через две недели — почему же не раньше?), как отец сам начинает заботиться о них вместе с самкой: приносит им в берлогу куропаток, тетеревей и проч.» (но ведь они сосут больше месяца)[26]. 4) «Пока волчата еще очень малы и питаются исключительно молоком, мать не часто покидает их, и обязанность продовольствовать волчицу лежит на самце, ее сожителе; когда же волчата начинают подрастать и требовать более питательной пищи, тогда оба, и волк и волчица, иногда вместе, а иногда и порознь, каждую ночь отправляются на промысел. Перед утром хищники возвращаются с добычей и, далеко не доходя до гнезда, начинают своим воем уведомлять семейство о своем приближении и проч.»[27]. 5) Владимирский охотник-наблюдатель, как он сам себя называет, говорит: «При выводке находится вблизи самец. Вообще он помогает кормить волчат, а если самка убита, то и один кормит молодых детей»[28]. 6) Калужский охотник г. Шумовский свидетельствует, что волчьи выводки ведут вполне семейную жизнь и состоят обыкновенно из волка самца, волчицы, 6-8 волчат и 2-3 молодых волков от прошлогоднего выводка, называемых переярками и перетоками. Волк-самец деятельно заботится о прокормлении волчат и ходит за добычей. Переярки днем тоже всегда находятся у гнезда[29]. Известный тверской охотник г. Дмитриев-Мамонов, заявляя, что о волках теперь он имеет совершенно другое понятие, чем имели о них самые опытные охотники 20 лет тому назад, свидетельствует: «Волки не бегаются, а спариваются, о чем уже было говорено». Где? Кем? Когда?.. Такой опытный охотник, и такую вещь сказать так слегка...[30] С другой стороны:

1) «Волк с волчицей мало имеют обхождения между собою; они ищут друг друга на самое короткое время в году»[31]. 2) «Волчица бережно прячет своих детей, пока они не выучатся бегать, от глаз других (?) волков, потому что супруг (?) ее первый без зазрения совести поел бы свое потомство»[32]. 3) «В феврале и марте волки мало-помалу переходят от общественной жизни к одиночной, особенно уединяются щенные волчицы. В позднюю осень стадо образуется тем, что к волчице с выводком присоединяются летом бегавшие одиноко прибылые волки обоих полов»[33]. 4) La mere devient terrible pour defendre les petits, et lorsqu’elle juge que l’endroit n’est plus sur, elle les emporte ailleurs. Apres les avoir allaites pendant quelques semaines, elle leur apporte du gibier, elle les instruit и т.д. говорится исключительно только о матери[34]. (Мать-волчица становится самой опасной и злой, когда нужно защитить своих малышей; если она уверена, что место небезопасно, она переносит их в более надежное. Выкармливает молоком в течение нескольких недель, потом приносит им дичь и обучает их) 5) «Волчьи логовища (гнезда) устраиваются нехитро; место выбирается в самой глуши и трущобе, преимущественно в глухих лесных оврагах; вырывается яма глубиною иногда более сажени, формой похожая на опрокинутый конус. На дне этой ямы волчица вырывает собственно уже нору, идущую горизонтально в землю, круглую, четверти полторы в диаметре, длиной — сажени полторы. Волчица уходит от детей обыкновенно утром, в это время их вытаскивают каким-нибудь шестом или багром». Это говорит опытный, толковый владимирский охотник Гаврилов[35].

Кому из авторитетов науки, из практиков-охотников дать веру? За разъяснением мы обратились к г. Шумовскому. Мы писали ему, между прочим, следующее: «Волчья свадьба идет около двух месяцев. Отбегается одна молодая, готовы новые, иногда по две-три в стае. Единственный, положим, супруг отбегавшейся волчицы может оказаться таковым по ловкости, силе, энергии и для всех прочих самок до последней в данной местности. Точно так же возможно, что иная уступчивая сука отдает каждое свое желание новому желателю. Во всяком случае, тут и полигамия, и полиандрия совершенно неуловимы для наблюдения. Если бы каждая самка, покончив с течкой, похищала из стаи женихов счастливого супруга, то для услуг волчиц, приходящих в охоту последними, могло бы, иной раз, вовсе не оказаться претендента. Но если и в февральскую пустовку самки одинаково не без кавалеров, как и в декабрьскую, то последние, во-первых, не сходят с поля и, во-вторых, могут вязаться с несколькими самками, чего отрицать, разумеется, нельзя. По каким же признакам или соображениям самец мог бы через два-три месяца признавать в той или другой готовящейся к родам самке одну из своих случайных подруг, и ради чего такой, более чем сомнительный, pater familias работал бы затем почти полгода на чужой рот, день в день рискуя, сам постоянно голодный, своей шкурой? Гнезда волчьи повсеместны и матерый волк бродит повсеместно, отсюда понятна случайность, необходимость более или менее соседственного их проживательства».

На это г. Шумовский отвечал: «С полной вероятностью должно заключить, что дело происходит именно так, как вы предполагаете. Но как бы то ни было, а весною мы уже видим волков парами, и волк-самец остается до поздней осени при молодых, является их кормильцем, сберегателем. В течение пятнадцатилетней охоты на волков я познакомился с большим числом выводков, и обстоятельство это всегда подтверждалось, почему выдаю вам оное не как предположение или догадку, но как достоверный факт. Не думайте, что в этом случае легко ошибиться и принять случайно вблизи находящегося матерого волка за главу выводка... Услыхав шум от напуска гончих, посторонний холостой волк бежит немедленно из леса и уводит собак весьма далеко, не возвращаясь на прежнее место; волк же гнездовой, напротив, услыхав шум в том месте, где пребывает выводок, спешит к молодым, старается принять гончих на себя и водит последних недалеко в стороне, так что по одному направлению гона собак можно безошибочно определить ведет ли стая по волку гнездовому или холостому». Эта черта действительно примерного самоотвержения у зверя подмечена и Туснелем, но только об отце нет у него и речи. «Я видел, — говорит он, — волчий выводок, которому пришлось биться в продолжение шести часов в окруженной собаками местности, и ни один из них не вышел из острова, несмотря на то, что собаки имели их постоянно в виду. Это была постоянная смена одного волка другим: свежий становился на место усталого с полным самоотвержением, между тем как мать то и дело бросалась на путь гончих, чтобы сбить их на свой след».

Стороны достаточно высказались. Мы, лично, вполне за выводок без отца. В самом деле, проделывать всю эту механику с семейством могло бы обязывать волка или требование естества, или сознание долга, или соображения политические, ради поддержания рода. Но так как и совесть, и политика тут уж ровно ни при чем, то можно бы говорить только о стимуле кровного родства. Но которая же из случайных метрес данного самца и по какому смыслу могла бы предъявить исключительные права именно на того, а не на другого из числа вязавшихся с нею? Предположить, что самка отбивается от стаи с избранным, как только отбегается, значило бы совсем упускать из виду инстинкт собачьей породы, да никто этого и не утверждает. Вернее то, что стая идет вразброд, когда кончится брачный сезон, но за это время каждый самец перезнакомился уже (против чего спорить нельзя), быть может, со всеми самками своего околотка точно так же, как каждая самка могла сблизиться с десятком соискателей: как же тут разобраться им парами? Да и самая тенденция парности чем бы она могла тут вызываться? Плотское влечение прошло, а с ним уплыли и изменчивые симпатии. Оставалась бы случайность столкновения, соседства, но так исключался бы уже самый смысл семейного начала. Наконец, допустим, что так или иначе, стадо разбилось на пары. Каждая пара свыкается, сближается общением обязанностей, взаимной оценкой ума, ловкости, силы, преданности. Так она ходит с выводком до конца осени. Затем, что за неволя разлучаться накануне брачного периода? Зачем менять испытанного друга на первого бродягу? А там — привычка, дальше — унаследование привычки, и вот: волк — тип благожелательного буржуа, а волчиха — стонущая нежностью горлинка.

«Из зверей, — говорит г. Северцов, — раньше всех щенится волк (из птиц — ворон), в первых числах апреля, когда в окрайных лесах есть обширные и довольно сухие проталины. Это у нас (в Воронежской губернии) известно всем охотникам, что волк никогда не щенится на снегу. Уже с конца апреля (?) волчьи выводки бродят по лесным опушкам. Некоторые все лето держатся в нагорных лесах, другие в июне переселяются в поля. И в степь, и в луга привлекает волка добыча: степной бродит около стад и табунов; живущие по грядинам кормятся водяной птицей, домашними гусями, скотом, пасущимся по лугам после покоса. В конце осени волк возвращается в леса и стадится. После замерзания рек, эти стада кроются преимущественно в камышах и талах. В половине декабря пристают к стадам старые самцы, затем самки приходят в охоту. Тогда молодые отходят от матери и бродят одиноко. Волк достигает возмужалости несколько ранее двух лет, т. е. ровно через год после того, как отстает от матери, в декабре[36]. Волк живет 15-20 лет, но умирает ли однако хоть один из них своей смертью?

Волчица умная и любящая мать. Чтобы не выдать гнезда, она только при крайней необходимости решается на грабеж у соседей. Если забирают детей, она бросается даже на вооруженных. Нам рассказывали в Новоладожском уезде, что крестьяне, забравши волчат, устроили плотик и, приколотив гвоздями их лапы к помосту, пустили по Волхову. Видели, как волчица с диким воем провожала то вдоль берега, то вплавь дорогих пловцов. Нередко тут же, у гнезда, снимают с волчат шкурки, а трупы сжигают. Но жестоко же и мстит обезумевшая мать. Крестьяне села Калинового Роменского уезда нашли гнездо волчат и повесили их тут же. Волки (?) отправились прямо в село, зашли на крестьянский двор, где играло трое детей, и унесли трехлетнего ребенка. На другой день два волка напали в поле на 12-летнего мальчика, утащили его к разоренному гнезду и дали 20 хваток, от которых он вскоре умер. В том же селе волк схватил из люльки спеленатого ребенка. Крупного и мелкого скота передавлено множество. Триста человек выходили в лес на охоту за ними, но волков не нашли.[37]

Туснель ошибается, уверяя, что волк не ест волка. Напротив, ест охотно и палых, и загрызенных. В деле истребления волка он наверно содействует человеку не меньше, чем ружье, капкан и облава. По общему сговору, раненого в стае товарища разорвут тут же; раненого одиночку соследят по крови (волк никогда кровавого следа не пропустит) и сожрут. Тот же конец и попавшему в капкан, если на него набредут другие. Вообще, чуть волки между собою загрызлись, как одним уж среди них меньше.

Г. Валевский рассказывает следующий случай. В зиму 1870 г., выехав на заре снять отравное снадобье, он заметил, что у опушки три волка что-то рвут. Вынув из саней ружье, он пошел к ним, они убежали. На месте оказался волк с выеденными внутренностями. Несмотря на двадцатиградусный мороз, от трупа шел еще пар. Жертва, значит, была свежая. Пройдя дальше, по следу в пятку, он ясно видел, что волки шли, как водится, гуськом, затем расскочились в стороны; умятый снег указывал на борьбу горячую, но от этой площадки тянулась уже окровавленная тропа до опушки. В ту же зиму, по словам его, два волка, хватив отравы, упали шагов на двести от места. На одного из них наткнулось пять волков, мигом его разорвали и съели, а один утащил голову версты за полторы и зарыл в снег. На другого набрело десять волков, половину трупа от них отбили. Итак, отвратительное волчье мясо едят, но едят, кажется, только волки. Бывают, говорят, уж особенно жадные гончие, что не брезгают волчатиной. Впрочем, «на вкус, на цвет товарища нет». «J’ai mahge, — говорит D’Houdetof, — par meprise et trouve excellent un beefsteak de loup je destinais jovialement a un camarade de chasse. (А я ел, — говорит Дудето, — сначала неохотно, но попробовал, нашел бифштекс из волка восхитительным и мог бы рекомендовать его своим собратьям-охотникам)

Выше мы сказали, что истребляемый волком скот может прокормить его неделю, две недели. Что же, очень ли мало у нас волков или они едят очень мало?

Итак, сначала, сколько у нас волков? Это едва ли не единственный вопрос, против самой постановки которого возражали многие из тех, с кем приходилось вести беседу о волке-истребителе. Между тем, это вопрос не праздный, и для нас обязательно порушить с ним, хоть в самых широких пределах.

В 50 губерниях считают 365000 поселков, и нет конечно такого, который бы не видел волка, не поплатился ему бараном или коровой. Сказать, что при каждом поселке состоит свой волк, было бы конечно преувеличением. Здесь лотерея. Где в года его не увидишь, а где он больше чем постоянный гость: почти постоянный хозяин. Охотникам известно, что мигрирующая птица постоянно держится для токов и выводков старого места. Волк конечно также неохотно покидает привычный угол, разве уж преследование из года в год отвадит его от избранного логова. Возьмем для данного суждения за единицу пространства уезд. Меньше 100 волков на уезд средним числом принять нельзя, так как есть немало уездов, где их больше ста штук убивается в год[38]. На 500 уездов получим, таким образом, 50000 волков, например, весной 1872 г. В этом числе должно быть самок около 25000; в том числе холостых пятая часть (это уж пропорция более чем снисходительная). Считая выводок в шесть особей, 20000 маток дадут около 120000 волчат, что с стариками и переярками составит 170000 штук. На замечание о гибели выводков — стихийной и охотничьей — мы противопоставили бы самый прием исчисления. Вместо 1872 г. можно бы взять тот или другой из ближайших прежних годов, причем в несколько лет получился бы уже итог более крупный. Итак, по этим весьма уступчивым соображениям, a priori, нельзя не принять для 1873 г. меньше 170000 голов, или по одному волку на два поселка.

Возьмем другой прием от величин бесспорных.

Калужский охотник г. Шумовский говорит: «Зная из опыта, что в Тарусском уезде бывает ежегодно около 14 выводков, а в Калужском — около 17, зная при том, что средним числом в гнезде бывает 10-12 штук (с переярками), следует заключить, что к началу августа в первом уезде существует около 140, а во втором около 170 волков, не считая холостых, которых сравнительно бывает немного»[39]. Впоследствии он сообщил нам, что, «по его полному убеждению, количество выводков в других уездах Калужской губернии соответствует числу выводков в уездах Тарусском и Калужском, а в уездах Жиздринском и Масальском их еще значительно больше». Таким образом, в 11 уездах оказывается до 170 выводков численностью боле 1800 штук (а убивается около 400), что при пространстве в 2700 тыс. дес. Калужская губерния дает одного волка на 1500 дес., а на 400 млн. дес. — около 280000 волков.

Старшина Нижегородского охотничьего общества г. Саламыков свидетельствует, что в Мысовской волости Балахнинского уезда на 12 сел обыкновенно бывает пять выводков, а в Дроздовской волости Семеновского уезда на 45 деревень десять выводков[40]. В Балахнинском уезде 20 волостей (1065 селений), а в Семеновском 15 (708 селений). Если засчитаем за остальными волостями по одному выводку, то в Балахнинском и Семеновском уездах будет по 24 выводка. На 11 уездов это дает 264 выводка, или 2640 волков, на пространстве 46000 дес., а на 400 млн. дес. — 233000 волков.

Г. Симбирский губернатор сообщил нам, что в 1873—1874 гг. выдано земскими управами премий за 1050 волков, а в 1874—1875 гг. в одиннадцать месяцев за 856 волков. Если считать, что тут убивали третьего волка, чего нигде у нас и близко, конечно, не бывает, то там находится три тысячи волков на пространстве 4300 тыс. дес., а на 400 млн. дес. должно их оказаться около 300000.

В Беловежской Пуще (зубровый зверинец в Гродненской губернии) пространством на 80000 дес. убивается в последнее время ежегодно более 40 волков. Так как здесь ведут облавную охоту настойчиво и толково, то допустим, что изводят половину зверя, что его держится там не более 80 штук, то есть по одному волку на тысячу дес., следовательно, на 400 млн. дес. 400000 волков.

По всем этим соображениям, полагаем, что наша цифра 180-200 тыс. волков для европейской России далеко не преувеличена. Пусть нас оспаривают, но только не общими местами.

Сопоставим теперь число волков с числом зарезанного ими крупного и мелкого скота (примем ли это последнее, по ведомости, 180000 и 500000, или, по выводам, вдвое): на каждого приходится по одной, по две штуки крупного и по три, по пяти мелкого скота. Отношение цифр действительно поразительное.

Этот признанный неумолимый разбойник довольствуется в год парой коров и парой-другой овец. Если разделить эту добычу поровну, то каждому волку достанется десятка два пудов мяса, чего ему не хватит, разумеется, и на месяц. Что же он ест в остальные одиннадцать месяцев?

Да, есть еще область народного хозяйства, почти несознанная, где, сравнительно, волк почти единственный потребитель, где он постоянно и неизбежно грабит страну на огромные суммы ежегодно: мы говорим о дичи — пушной и пернатой.

Дичи тоже не перечесть поголовно, как и волков, и если берется из несчитанного и без счету, то забора казалось бы и учесть невозможно. Но в настоящем суждении есть функция, которая упрощает вопрос почти до наглядности: волк питается исключительно животной пищей[41]. Здесь мерило того, что он должен съедать ежедневно, ежегодно. В здешнем зоологическом саду волков кормят кониною раз в день, поздним вечером; летняя порция — до 5 фунтов, зимняя, говорят, — до 10 фунтов. Волки там невзрачные, захудалые, — значит, кормятся не досыта; не будь защищены от непогоды и стужи, они не держали бы и такого тела.

Волк на воле выхаживает большие пространства, пока добудет свой хлеб, — движение вызывает усиленный аппетит, сильные холода требуют удвоенной порции. Такой зверь должен съесть, сравнительно с тюремным своим собратом, по крайней мере, вдвое. Мы сказали: должен съесть. Да, то чего не хватит сегодня, он наверстает завтра с избытком[42]. Не кормить его невыгодно. Известно, что главная причина волчьего бешенства — голод, а бешеный волк нередко валит десятками людей и сотнями скотину в один прием. Итак, волку нужно, по меньшей мере, около семи фунтов мяса в день, или в год до 2600 фунтов, т. е. 65 пудов, а для 180-200 тыс. волков — около 12 млн. пудов в год. Если считать голову крупного скота в 10 пудов, а мелкого в 1 ½ пуда, то 360000 штук первого и миллион последнего дадут 5 млн. пудов. Но тут почти и все, что достается волку от стад. Падаль эпизоотическая (200000 штук) не повсеместна, падаль естественная немногочисленна, так как скотину, пропоровшую бок, сломавшую ногу и т.п., дорезывают. Тут не наберется и трех миллионов пудов, между тем, на этот кусок не меньше волка охочи собака, медведь, лисица, воронье и другие хищники. Всей пищи от скота, значит, приходится на долю волка около 6 млн. пудов. Следовательно, остальные 6 млн. пудов он должен, по необходимости, промыслить в лесу, в поле, в болоте, на воде — в виде лося, оленя, кабана, козы, суслика, зайца и дичи пернатой. Но так как четыре первые вида животных составляют у нас исключительность только некоторых местностей, да и вообще, во-первых, численность их невелика, а во-вторых, по силе и быстроте они даются нелегко, то мы едва ли ошибемся, если до 5 млн. пудов мяса, идущего в волчью утробу, засчитаем за дичью пернатой. Чтоб получить понятие о поштучной численности этой массы, нужно принять во внимание, что тетеревей идет на пуд около 15 штук, рябчиков и куропаток больше 40 штук, бекасиных около 80 штук; таким образом, средним числом на пуд следует считать около 45 птиц. Мы уже не говорим о том, что всю эту дичь волк истребляет по преимуществу молодую, т. е. с половинным весом. Следовательно, на 5 млн. пудов дичи потребуется не менее 200 млн. штук.

Для того, чтобы это количество дичи перевести на деньги, нужно принять в соображение следующее: 1) хотя зимняя дичь истребляется в оба полугодия — зимой и летом, зато прилетная эксплуатируется на обеих половинах страны — на северной и южной; так что количество гибнущей от волка той и другой дичи можно принять одинаковое; 2) рыночная цена за пуд зимней дичи около 10 руб.; летняя гораздо дороже, но для упрощенья счета примем в той же цене и последнюю. Таким образом, 5 млн. пудов дичи должны быть оценены в 50 млн. руб. Нам могут возразить, что волк может есть, по крайней мере наполовину, птицу хищную и соровую, но в том-то и дело, что только дичь почти исключительно гнездится понизу, хищные же почти все вьют гнезда на деревьях.

Это количество истребляемой волком дичи не должно представляться преувеличенным, если принять в соображение следующее: на поисках волк начинает обыкновенно с того, что у него, так сказать, под боком и чему нет хозяина или сторожа, т. е. с дичи, затем, если тут неудовлетворен, он направляется к стаду, и наконец, не раздобывшись и здесь, пробирается в деревню — утащить собаку или залезть в хлев. Вообще волк отлично понимает, что чем дальше от человека, тем спокойнее; таким образом, первая жертва его действия — дичь. С другой стороны, дичь служит чуть ли не единственным кормом для выводков, так как волчица промышляет преимущественно по ночам, когда мелкого скота в поле нет, а крупную скотину трудно в одиночку одолеть, да ее и не дотащить за несколько верст к гнезду. В 1873 г. в Журнале охоты и коннозаводства заявлялось, что «редакция получает почти ежедневно жалобы на небывалое расположение волков и лисиц по уничтожении больших охот, вследствие чего, между прочим, и пернатая дичь страшно уменьшилась и постоянно уменьшается: она, кажется, совсем переведется, если не примут мер против волков». Это голос из Полесья[43]. Из Ковровского уезда пишут: «Волки и лисицы истребляют громадное количество зайцев, тетеревей и вообще разной дичи[44], так что в настоящее время зайцы и тетерева сделались большой редкостью[45]. Тульское общество охотников заявляет, что теперь «когда помещики не имеют возможности держать больших охот, количество хищных животных везде быстро увеличивается: кроме скота, они истребляют и дичь, особенно зайцев, тетеревей и куропаток»[46].

Этот «скорбный лист» будет существенно неполон, если не занести сюда еще один вид жертвы, которой неизбежно платит волку русский человек, — жертвы, стоимости которой не перевести ни на какие деньги[47]. Мы говорим о людях, которых отнимает волк у общества, у семейства. Случаи гибели народа от волка публиковались в бывшем «Журнале Министерства Внутренних Дел». Имея под рукой это издание за 1849, 1850 и 1851 гг., мы насчитали там погибших за это время от волка 266 взрослых и 110 детей, всего 376 душ. Средним числом 125 душ в год.

В 1875 г. истерзано волками по губерниям: Бессарабской — 1, Витебской — 25, Владимирской — 1, Волынской — 10, Курляндской — 10, Московской — 11, Новгородской — 7, Нижегородской — 58, Олонецкой — 26, Пензенской — 6, Подольской — 4, Тамбовской — 2. Итого — 161 человек. Если к этому прибавить случай в Подольской губернии, при котором погибло «много жителей», и «несколько случаев нападения волков на людей» по губернии Калужской, то в 1875 г. погибло не меньше 200 человек. Если же принять во внимание, что эти случаи выписаны из газет, причем нельзя поручиться, чтобы все они попали в газеты, а из попавших в печать все были нам известны, то, во-первых, к данному итогу нужно прибавить тот или другой процент, и следовательно, во-вторых, 1875 г. представит почти вдвое более жертв против среднего числа 1849-51 гг., что, в свою очередь, не может не служить доказательством, что волк у нас значительно размножается.

Лазаревский Василий Матвеевич

С. -Петербург, Типография Министерства внутренних дел, 1875 г.


[1] Этот счёт собственно хозяйственных убытков населения всё-таки не полон. Нужно прибавить стоимость истребляемой волком домашней птицы и собак. Данных для определения этого вида убытков не много, но они дают понятие о предмете. В Калужской губернии заедено в 1873 г. гусей 8200 штук, а в Казанской в 1875 г. до 11000. Собак погибло в Калужской губернии в 1873 г. бо­лее 2000. Средним числом можно, значит, принять на 50 губерний гусей до 500000 шт. и собак до 100000 шт. Если один пух и перо птицы в этом количестве стоят около 300000 руб., то весь убыток по этим статьям, конечно, не менее 1 млн. руб.

[2] Во Франции по 25-летней сложности ежегодно убивают 1200 волков и волчат (последних боль­ше). Во Франции до 800000 стрелков с прекрасными ружьями; у нас в 1874 г. в Симбирской губер­нии самыми бедными средствами убито до 1000 волков.

[3] «Журнал Охоты», 1874 г., № 2, с. 32.

[4] «Журнал Охоты», 1870 г., № 2, с. 42.

[5] «Журнал Охоты», 1871 г., № 21.

[6] «Журнал Охоты», 1874, № 2, с. 32.

[7] «Журнал Охоты», 1875 года, № 5, с. 51.

[8] О. Брем, Млекопитающие, с. 417.

[9] «Голос», 1875 г., № 97.

[10] «Журнал Лесоводства и Охоты», 1855 г., № 37.

[11] Автором этой книги (издание 1810 г.) г. Сабанеев называет В. Левшина. В нашем экземпляре (издание 1814 г.) автор не назван. Не отзовется ли кто из охотников для библиографического разъ­яснения этой загадочной книжки? При всевозможных многолетних поисках мы случайно добыли три её части (из четырёх) и почему-то без имени автора, которого все, по слухам, называли Левшиным и до заявления г. Сабанеева.

[12] По мне, опасная свобода лучше спокойного рабства.

[13] Известно, что охотник сослеживает дичь всегда против ветра.

[14] «Библиотека для чтения», 1854 г., апрель.

[15] «Новое Время», 1875 г.

[16] «Русский Мир», 1874 г.

[17] Есть народная поговорка: «Хорошо, что Бог не дал медведю волчьей смелости, а волку — мед­вежьей силы».

[18] Журнал Охоты, 1876 г., № 2, с. 44.

[19] Русские Ведомости, 1875 г., февраль.

[20] Калужские Губернские Ведомости, 1874 г.

[21] Г. Мельников в своих «Лесах» (ч. I, с. 254) говорит, что по народному (?) замечанию, волки свадьбу свою справляют к 18-му февраля, именины льва, звериного царя. Это время — уже проводы течки.

[22] русская фауна, Симашко, ч. II, c/ 487

[23] Журнал Охоты, 1871 г., № 6.

[24] Г. Валевский сообщает, что он видел гнездо с одиннадцатью щенками, а калужский охотник г. Шумовский нашёл в гнезде Козельского уезда близ дер. Орлово двенадцать щенков.

[25] Журнал Охоты, 1871 г., № 6.

[26] Русская фауна, Симашко, ч. II, с. 487.

[27] Самсонов, «Журнал Охоты», 1875 г., № 4.

[28] Журнал Московского общества охоты, 1870 г., № 8, с. 14.

[29] Калужские Губернские Ведомости, 1875 г., № 13.

[30] Журнал Охоты, 1876 г., № 4. Редакция замечает, что это «не совсем верно»; что «очень часто замечается, как бы (?) спаривание, и матёрый волк встречается с волчицей и (?) летом...». Вообще, и для редакции, и для г. Дмитриева-Мамонова научно обязательно вывести этот вопрос теперь же, пока он ещё не засорился, из области всяческих недоразумений.

[31] «Книга для охотников», т. II, с. 25.

[32] Брем. Млекопитающие, с. 420. Брем вообще не сопоставляет своих выписок.

[33] Северцов, Периодические явления в жизни зверей, птиц и гадов Воронежской губернии, 1855, с. 204.

[34] Traite general des eaux et forets, chasses et peches, par M. Baudrillart, Paris, 1834, p. 485.

[35] Ежегодник Владимирского статистического комитета, 1870, с. 51.

[36] Северцов, Периодические явления в жизни зверей, птиц и гадов Воронежской губернии, 1855, сс. 122, 189, 264.

[37] Журнал Охоты, 1871, № 28.

[38] Например, Жиздринский, Валдайский и почти все уезды Симбирской губернии.

[39] Калужские Губернские Ведомости», 1875 г., № 13.

[40] Сообщение г. Нижегородского губернатора

[41] Есть местности, где волк в этом отношении, увы, даже привередничает: в юго-западном крае он воспитал в себе какую-то изысканность, требовательность вкуса. Там, говорят, есть волки, кото­рые едят преимущественно, почти исключительно, овец, другие — свиней, третьи — птицу (Жур­нал Охоты, 1870 г., № 2, с. 42).

[42] Какое-то умилительно-скорбное чувство вызывает воззрение на этот предмет крестьян в юго-западном крае. Там не едят скота, зарезанного волком: волк берёт только ту скотину, что Бог ему укажет. Мясо это принадлежит ему по праву. Отнять у него корову — он возьмёт другую. (Журнал Охоты, 1875 года, № 2, с. 42).

[43] Журнал Охоты, 1873, № 2.

[44] Кстати, об истреблении дичи, каковое будто совершается или даже совершилось уже, преиму­щественно нашими невиннейшими деревенскими стрелками. Как ни поразительны приводимые итоги, но всё же волчья добыча тут только половина дела, даже гораздо меньшая половина. Кроме волка здесь работает с неменьшим успехом лисица, и за ней целый мир куниц, хорьков, ласок и т. п., затем миллионы пернатых хищников, далее безобразная пастьба скота по перелескам, пастух с своей намётанной на это дело собакой, мальчишки — разорители болотных гнёзд, вечные лесные пожары и целая система от Печорья до Одессы силков, петель, поставушек, сетей и т. п.

[45] Журнал Охоты, 1876, № 4.

[46] Журнал Охоты, 1870 г., № 18.

[47] В припадке бешенства несчастные бросаются грызть людей, у них развивается страшная злоба ко всем, особенно к родным и близким. При являющемся сознании, они плачут, прося проще­ния, и на коленях молят скорейшей смерти. Положение их можно сравнить только с положением мнимоумершего, в сознательной летаргии: спасение невозможно. Ужас охватывает всех присутс­твующих.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *


4 × двa =

hogan outlet hogan outlet online louboutin soldes louboutin pas cher tn pas cher nike tn pas cher hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher woolrich outlet woolrich outlet pandora outlet pandora outlet