О соловьях

рассказы стародавнего охотника

Осень установилась ясная и погожая. Безоблачный свод неба широко охватил весь мир Божий своим чудным голубым шатром. На его чистой лазури отчетливо вырисовывались не только окружные селения с их пестрыми полями и лесами, темневшими на горизонте, но и одиноко летевшая птица и даже малейшая травинка.

После суровых дождей наконец-то наступило радостно светлое «бабье лето». Свежий и пахучий осенний воздух уже пощипывал утренниками нос и уши. Но к полудню опять становилось жарко, как в Петровки. Все поле струилось множеством белой паутины, тонкие нити которой бесконечными струнами, одна близ другой, протягивались повсюду и колыхались от набежавшего ветра. Иногда пушистый клочок летящей паутинки, живописно белеясь на нежной лазури неба, далеко и плавно проносился над землею впереди длинной, шелковистой нити, готовой пристать ко всему встречному.

По-видимому, погода установилась надолго. Зверь выкунел и обостился; дикая птица тоже вся оперилась и заправилась, готовясь к отлету.

Так и тянуло в поле поразмяться в седле или в остров с ружьем, под гончими.

Еще с ранней зари выбрался я из дому и до хороших обедов пробродил в лесу, бесконечной казенной засеке.

Совсем усталый и голодный, я шел напрямик, всячески стараясь поскорее добраться до желанной опушки. Однако лес становился все гуще и диче. Видимо, я совсем сбился с пути. По временам подходили глухие, глубокие лесные яры, заваленные истлевшим валежником. В них стояла такая сырая и угрюмая дрема, насквозь пропитанная гнилью прошлогодней листвы и грибов, что и самый луч солнца не достигал до мшистых корней деревьев: дробясь в их вершинах, он неясно порхал в полдерева небольшими светящимися кружочками; только кое-где огненно-золотая дрожащая струйка его ослепительно пронизывала зеленый сумрак. Одичавшие пчелы и мохнатые шмели, налетев на эту светлую полоску, яркими искрами вспыхивали на мгновение и с торжественным гудением проносились далее в глубь чаши: черные дрозды негромко выводили свои мелодичные трели. На самом дне темного лога толпились папоротники, тихо и таинственно покачивая свои широколапые листья.

Наконец-то вокруг меня посветлело, и как-то разом зазвенели и зачирикали пичужки. Молодые иволги пронзительно перекликались между собой и шаловливо ныряли по веткам. Сквозь причудливый переплет дубов, высоко по небу разметавших свои кудрявые вершины, шире проступала синева неба, на которой слабо вырисовывались трепетавшие листья. Я искренно обрадовался, когда, распахнув последний гущавник, неожиданно выбрался на простор зеленой полянки, залитой горячим светом солнца.

В тот же миг я совсем наткнулся на седого, ветхого старика, в синем китайчатом балахоне.

Стоя ко мне задом, он, видимо, еще и не замечал меня. Среди дикого леса старец имел вид богоискательного отшельника, наконец-то обретшего себе «безмолвное место» для жития, где бы он мог вполне предаться созерцанию Творца и «лобзанию пустыни». Однако вскоре же я убедился, что то был не анахорет, а просто охотник, усердно копавшийся над муравьиною кочкою. Небольшим деревянным ковшиком он то и дело зачерпывал из муравейника его мелкозернистую землю, пропитанную острым спиртом, и всю эту мягко перетертую землю, среди которой, словно просыпанная перловая крупа, пестрили крупные белые «муравьиные яйца», и самих муравьев, кишевших в ней, он ловко высыпал в мешочек. Несколько таких же холщовых мешочков, туго увязанных, аккуратным рядочком стояли тут же. Недалеко от них светилась в траве красная ложа самодельной одностволки, прислоненной к дубу. Под корнем его на разостланной тряпочке стоял поливенный кувшинчик с квасом - суровием, пучком травы и лежала краюшка хлеба с солью и огурцами.

Поздоровавшись с неожиданным товарищем, я присел к нему на траву.

— Здравия желаем, батюшко! — ласково отозвался незнакомец, добродушно улыбаясь своим мягким беззубым ртом и с особою торжественностью снимая свой ваточный, невероятных размеров, картуз.

— С добрым полем, сударь, будьте здоровы, — добавил он, подметив в сетке моего ягдташа кой-какую добычу. — Ну да уж, батюшко, и погодка нарядная стоить... Именно что золотые денечки!.. Теперь в хате сидеть — великий грех.

По степенной речи, по его несколько сутуловатой благообразной фигуре, умным и мягким чертам розового лица, по манере держать себя - можно было принять его за дворового человека доброго старого типа. Он сразу расположил меня в свою пользу.

— Не хочешь ли закусить, старина? — предложил я ему, доставая из сумки разную снедь и порядочную фляжку старой терновки.

Не говоря ни слова, старик поспешил докончить свое дело, снял картуз и, перекрестившись на солнце, почтительно принял от меня глубокую оловянную крышку с душистым напитком. Опрокинув ее в себя, он с видимым наслаждением смаковал губами и покачивал своею плешивою головою, странно обрамленною густейшими мелко завитыми кудрями.

— Ну, уж и винцо доброе, — наконец промолвил он, утерев рот подолом балахона. — Так и разбежалось огнем по всем жилкам... Покорнейше благодарим вас, батюшко.

— Да ты, старик, садись-ка лучше сюда поближе. Сперва закусим, а после и поблагодаришь... Каким это ты делом тут занимаешься? — полюбопытствовал я.

— Комариные яйца, батюшко, сбираю... Муравлев этих самых ищу по лесам, да и продаю ихние яйца соловьятникам. — с кроткою улыбкою объяснил он мне. — Признаться, я и сам тож соловьишками занимаюсь по малости, — добавил он, словно извиняясь.

— А как тебя зовут?

— Да прежде звали Иваном Ивановичем Баструевым. Ведь я, сударь, из дворовых людей, — объяснил он, понижая голос и снова снимая картуз. — Красовские были господа, ну, я у них и правил всю должность... Коров даже доил! — рассмеялся старикашка. — А между прочим, был я и садовником, и егерем. Всего, батюшко, приходилось видеть... Только господа наши были хорошие, лишнего говорить нечего... Его святая воля!.. Господь все делает к лучшему... Да я, сударь, и не люблю в речах распушаться.

Занявшись едою, некоторое время мы оба молчали, и я невольно задумался, глядя на рядок муравьиных кочек, странно возвышавшихся и черневшихся по зеленой поляне. Одни из них имели вид пирамид, другие, обширные и округленные, - походили на курганы. И так же, как и по тем, по кучьям этим, пробивалась редкая зеленая травка, жесткая, как щетина.

По солнцу хорошо было видно, как крохотные рыжие муравьи суетились по всей поляне. Многие из них еще копошились в разворошенных кучах, промеж крупинок сухой и словно просеянной земли, другие лезли на вершины цветов и по травинкам. Даже в грубых морщинах ближайших дубов виднелись они высоко от земли. В уцелевших муравейниках тоже была заметна тревога. Из ее сухих, глубоких трещин, откуда желтилась, как табак, бурая, рыхлая земля, и изо всех нижних и боковых выходов их таинственного городища то и дело показывались ряды насекомых. Шевеля усиками, они долго и внимательно вглядывались в близкую опасность и снова уходили в преисподнюю своих сокрытых лабиринтов. А на место их тотчас же появлялись новые и новые соглядатаи. Казалось, весь муравейник шевелился от этого усиленного, хотя и невидимого, внутреннего движения его растревоженного населения.

Еще с детства, при взгляде на таинственный муравейник и на его обитателей, мне всегда представлялся древний, таинственный Египет. Как там, так и здесь существовали свои цари, свои касты, своя мудрость, свои святыни, свои пирамиды. Там, как и здесь, было то же бессознательное стремление к вечному, кропотливому труду и та же неуклонная потребность возможно лучше спрятать и во что бы то ни стало сохранить своих живых покойников и именно в мраке глубоких подземелий своих пирамид.

Вот и теперь целая процессия этих темных крошечных существ, не помышляя о собственной гибели, самоотверженно спасают и, надрываясь, тащат на себе громадные белые яйца, что кажутся мумиями, запеленатыми в белые саваны.

— Мал муравей, а горы роет! — счел нужным промолвить Иван Иванович, заметив мои наблюдения. — Только уже и на них времена переменились, — со вздохом добавил он. — Потому что человеки оченно уже дюже размножились... Уж друг на дружке стали жить... Где, к примеру, было десять дворов, теперь тамо уже две сотни или того более. Где еще при мне было дикое поле, сичас деревня объявилася... Опять же, в допрежние времена промежду царей войны были настоящие, и хоть мало-мальски народушко прорежался, а нониче, хоть бы и по нашей деревне, как есть все солдаты домой вернулись. И только одному Гаврюшке Оводу левую ладонь прострелили, так и то пуля там же осталась. Сейчас и Гаврюшка гречиху молотит той-то рукою... Оказия, батюшко, да и только!.. Ну, а как попришли эти солдаты, так прямо и взялись с братьями делиться, беды!.. Именно через это, сударь, и все леса повырубили, выгона и болота пораспахали... Ну, откуда же дичи-то взяться? Ведь не только дикому зверю нету слободы, а ужо и теленку не обо что пыли обтереть с носу... Трава, и та перевелася. Сорока не успеет себе гнездо сгородить в игруще, а пастушата ужо ей и глаза повыколют палками... К примеру сказать, рыбу самую малюсенькую верховодочку, мальву, т.е. самую москлявочку, и ту уже повывели по ручьям. Потому что от зари до зари народ там болтыхается, да воду мутят. Совсем с грязью волокут ее на берег! А у кого и сака нету — рубашками ловят... Старик горько усмехнулся.

— Через эти порядки ничего у нас и не стало... Комар, и тот перевелся... Спасибо еще казне: она, матушка, свои леса не сводит, бережет. А то бы нашему брату Исакию и от этой охоты отказываться надобно. Уже негде и души своей отвести... А вы сами изволите знать — соловья баснями не кормят. Ему первое дело — подавай яйцо муравьиное. За это яичко он тебе и песни поет. А сгубить птицу недолго. Это не свинья — ей мякины не замесишь.

— А коли правду сказать, греха не потаишь, — с видимым волнением заговорил этот последний из могикан, — ужо и соловьи-то все поперевелись. А прежде-то, помню я в свои молодые годички, каких только не было голосов!.. Другой, злодей, особливо вечерней зарею, как ударит песню — словно ножом полыхнет по сердцу. Дух захватывало слушать его... А дед мой, Ульян, царство ему небесное, бывало сорвет шапку, ударит ее оземь, да и возьмется плакать. Не река — рекою льется, по траве катается. «Слушай (учил он меня), это сам «славута» поет. Потому у хорошего соловья полагается 12 голосов, а у этого злодея с подголосниками я насчитал как есть все 24 колена!.. Запоминай это, внучек».

— Он-то, царство ему небесное, и довел меня до всего, — с глубоким уважением промолвил старик. — И не в похвальбу будет сказано, а против деда что-то и не видать охотников. Тот все знал: что по рыбной части, что против зверей или птицы. Пчелами тож занимался. А домышлявый был — на удивление. — «И откуда ты только это все знаешь?» — пытал я его. А он смеется. — «Да я ж, отвечает, прирожденный... еще на роду мне было так послано». — И хоть сколько роев у него отродится, ни один не отыграется, а еще он и посторонних себе наловит... По лесу идет, засвищет, глядь — ужаки к нему сползаются, казюли лезут из норей, за ним гонятся...

— Мне даже и страшно бывало с ним. — «Я, — говаривал он, — хоть и знаю голоса, да не все. А в допрежнюю старину жили такие старики, что понимали, о чем и дубрава шумит. Те все коренья знали и травы, какая к чему принадлежит. Те старики и хлебушко завели на земле. Ну, а теперь таких не стало. Человек отслонился ото всего этого, да и позабыл все это. А за то и земля матушка стала его забывать».

— И может статься, вы мне и не поверите, — заговорил старик, видимо что-то вспомнив, — а это именная правда. И я хорошо помню, как дедушка мой в шапке перепелов разводил, а щеглят соловьями делывал.

— И что ты! — невольно усомнился я. — Как же это может быть?

— Ей же Богу, правда! — с торжествующей улыбкой подтвердил рассказчик. — Дед мой, бывало, наберет яиц перепелиных, поразложит в свою старую шапку рядышком, только наполовину в вату их усадит и прикроет хлопочками. А после подмочит из-под шапки немножечко, да и положит ее в уголушек на топленую печку. Конечно, сперва над ним все смеялись, а там и попривыкли к его оказиям. Так иной раз он сколько тех «поршков» понаведет из перепелиных яиц.

— Вот именно за его домышлявость господа и разорили весь наш корень... А то, с первоначатку, и мы жили на селе не хуже других. Земелька была, и хлебушко, и скотинка.

— Ну, это как же дело было? — полюбопытствовал я.

— Случай подошел. Господа-то наши были не из больших. И земельку они имели — не сказать, что малую, а чересполосицу. Тут загон, а там другой, — по всему свету была она пораскинута... А скотинкою-то любили займаться, особливо лошадьми. Через это, как придет теплое летичко — и нам мука приходит Либо свой же хлебушко столкут наши лошади, либо у соседей потравят что. И до драки-то, и до суда дело доходило сколько разов. Ну, а на этот-то раз подошло так, что парину нашу, где скоту ходить, соседи кругом засеяли хлебами, так что туда и прогнать нельзя. Осталася одна межечка, только в телеге по ней проехать. Конечно, господа наши и затужили. Вдруг кто-то и скажи им, что так и так, у вас на деревне есть такой старик Ульян (дед т.е. мой), что «лошадиное слово» знает. И он может лошадей устеречь и по той меже прогнать на вашу парину. Ну, конечно, сперва этому не поверили. Какое это, дескать, такое «лошадиное слово»! Посмеялися над этим только. А там видят, что дело плохо, послали за моим стариком. Прямо сняли его с тягла и оборотили на дворню, ну и приказали бросить все попечения и быть конюхом.

— Делать нечего. Хоть и не рад, а готов... Затужил мой дед, а все-таки кнут вьет. Во-о какой кнутише нарядил мохрами да кольцами приукрасил, на концу волосянку вплел, просмолил его дегтем и в пыль укатал, как должно... Без кнута, — говорит, — лошадь сирота! Да-с...

— А он, доложу я вам, и помимо смеху, а даже и взаправду знал «лошадиное слово», — заметил рассказчик, значительно приподняв брови. — Потому он и при народе даже, может, сколько разов показывал эти оказии. Бывало, соберутся «в ночное» или так, праздничное дело случится, когда лошади все в поле ходят табуном, он и заржет «жеребцом» косяком, да какой гром пустит по полю — своим ушам, и то верить нельзя!.. А уж кобылы лезут к нему — со всех сторон валят... уши заложат, хвосты задерут, вверх ногами туды-сюды мечут и огородят его кругом... Народ чисто все черева порвет со смеху. А не то отвернется так-то и загигикает жеребеночком сосуном, — ну ни дать ни взять жеребеночек!.. Всех маток жеребых повзбулгачет по полю. Или обернется маткою, всех жеребяток к себе пособерет... Настоящий истошник, да и только.

— А помимо всего этого, у деда был еще какой-то и особливый голос-покрик — «лошадиное слово». еще когда он в бегах находился в Задонщине, там его научил этому старый калмык-табунщик, у которого тот был в подпасках. Ну и точно, от этого покрику все лошади робели и хоть какая будь резвая, а его будет слушаться.

— Вот и собрался мой дед в первый раз гнать табун на парину. Вся дворня вышла глядеть, даже и господа вышли за сад. А лошади набалованные, привыкли куда зря бежать, прямо через канавы все прыгали. Одначе он и их скоро сократил. Как дал свой окрик, так словно морозом побил их. А тут еще надлетел верхом сзаду, да как урезал сверху своим кнутишем туды-сюды по сторонам табуна, так даже весь народ диву дался. И лошади стали совсем иные. Разом сбилися кучкою, всхрапелися, ушами насторожилися, туды-сюды озираются. Видать, что они боятся, как бы он их опять не пужнул «лошадиным словом».

— И что ж бы вы думали, — восторженно воскликнул старик. — Весь табун промчался на парину «гусем» по той межке, и ни одним копытом в хлеб не окунулся!.. — С тех самых пор наш Ульян и остался навеки пастухом, а вместе с ним и мы попали на дворню.

— Ну, а из щеглов как же он делывал соловьев? — снова спросил я его, действительно заинтересовавшись оригинальным рассказчиком.

Старик еще выпил предложенную мною чарочку и стал пережевывать кусочек сала.

— Именно, что чудеса строил тот-то Ульян, — подтвердил он, несколько подумав, — То ж самое и это дело за спором вышло. Я, дескать, могу это сделать... по перу будут щеглы, а голосом соловьи. Ну, и подметил он щеглиное гнездышко на кусту. Дождался, пока они из яиц вылупились и приопушилися. Зараз и срезал он то гнездо, совсем с кустом, и принес в хату. А там и закопал тот куст в углу, под соловьиною клеткою. Ну, а птиц-то у дедушки было куды много и каких-каких не было: были и такие, что по-человечески разговаривали; ворон, помню, был, была сорока. А для того, чтобы щеглята ихних голосов не слыхали, дедушка и позалепил им ушки воском, вареным в подчеревном сале*. Вот они и сидят в гнезде, словно немые, только ротики разевают, есть просят. А уж на это старик мой был угадлив, да и знал, какую тварь и чем наблюсти, ну кормил их хорошо. Дальше да дальше, они и пооперились. Когда разные птицы поют, щебечут, дед мой ничего не делывал, а как возьмется петь его любимый соловей, он зараз и повынет у щеглят затычки из ушей, они и возьмутся поворачивать головками в разные стороны, слушают, как славута поет и себе с малых ден набираются его удалью. А ежели соловей скучает и давно не пел, дедушка возьмет два ножа и водит ими друг по дружке за углом печки и так подладится, словно и взаправду то соловьиха насвистывает. Соловей слушает, слушает из клетки, все крепится, не поет... а там как вспомянет свое прежнее бытье, когда и он на своем гнезде жил, и возьмется оправлять перушки... сейчас встрепыхнется, пересядет половчее на жердочке, нахохлится, зажмурит глазки да уж и почнет песни играть... чисто сам себя с земи подымает. А дедушко опять затычки поототкнет у щеглят. И вот таким-то манером старичок мой и поделал из них соловьев. Многие даже этому и дивовалися. А двоих, помню, он за богатые гроши продал одному барину.

— Вот такие-то, сударь, мастаки бывали в старину!.. А теперь, батюшко, что?! С готовым соловьем никто не умеет обратиться по закону Божьему!.. Посмотрел я намедни в городе, как у Миронова купца соловьиную клетку чистили. — О, Боже мой милостивый! — воскликнул рассказчик, охватив голову руками. — Да они с соловьем словно с арестантом обходятся!.. Сичас ихний лакей подошел со своими сапожищами, стучит, кричит. Выташил донышко, да тут же над соловьем и начал скресть ножиком! А уж тот, бедняга, вспрыгался в клетке — беда!.. Прямо навеки выпутался бедняга. Он и перушки обломал себе об решетку, и голову расшиб!.. Ну какая же ему песня на ум пойдет!.. Эх-ма-ма! — неодобрительно завздыхал старик.

— Ну, а главная причина почему перевелися соловьи даже и по Курской стороне, — продолжал Иван Иванович, — это то, что и там перевелися болота да леса болотные — ольховые. Как повысушили луга, пораспахали олешники, так и славные соловьи курские перевелися. Да ведь вы и сами изволите знать, что в олешнике, окромя соловьев, иной певчей птицы не водилося. Луга были обширные, олешники густишие такие, по ним ни пройти, ни проехать нельзя было. И что ни ручей, то и лес ольховый. Прямо вдоль ручья либо вдоль речки, может на сколько верст, тянулся он беспрерывно. Ну, как же ж там было не водиться соловью? И голоса у них были чистые, настоящие соловьиные. А теперь соловьи перелетели в сухие лесочки да в сады. Ну, через это у них и погибли голоса. Ведь там им некому залепливать уши воском, а всякая птица певчая тут же живет, поет. Соловьята и портятся, еще сидя в гнезде. С того-то и взялись они путать слова. Кто чижиную песню заведет, кто какую, да и поделалися сверчками. А ведь по закону-то Божью соловью указана песня совсем особливая, за то-то его и прозвали славутою.

— Я помню, дедушка Ульян считал за ним 24 колена, со всем, т.е. с подголосниками. А промеж их он клал 12 голосов главнеюших. Сперва почин, с чего соловушка песню починает. И почини бывают крутой и пологий. Потом клынканье, словно вар клокочет в чугуне. Кукушкина хрипота или перелет, горошек, летний громок или раскат, булконье, кузнечик, гудок, колокольцы или красный звон, а там и все прочие его колена пойдут.

— Теперь же, батюшко, все это перевелось. Другой раз такой соловей попадется, что плюнешь на его песню да и пойдешь дальше... потому что это не пение, а один грех! Одно начинает, не кончит — другое затягивает, опять оборвется на первом слове, да то наплетет, что и хороший человек, и тот ума не приложит к его песне. Настоящий соловей, особенно болотный, кричит смело, отчетисто... дроби разные пущает, свисты водопойные или в дудку ударит... Да не полраза, а несколько разов повторит хорошенькое коленцо. Тот сам себя слушает.

— За последние годочки я только однова и слыхал такого молодца, — добавил расчувствовавшийся старичок. — Ну, и правда, что хороший охотник сам пропадет, а того соловья достанет и из лесу вынесет. Ну, да теперешние охотники и ловить-то их не умеют. Нешто в дроме поймают, т. е. до «гнезда», ну тот соловей у них будет жив. А коли с гнезда — то редко-редко когда он у них не утратится. Потому — эта птица кровная, и благородство в себе имеет, ее то есть не к воробью применить. Соловей с того и поет, что он мамку свою любит и детей утешает. И что ни лучше у него голос, то и на самку он ярче. И как его разлучить от самки, он сейчас помирает от ярости. Затем-то летнего соловья и «закаливают в воде» студеной.

— Дед Ульян, бывало, хоть когда поймает — у него жив будет. Потому он за первое дело окунет соловья в ведро с студеною водою. Раз до трех сажал он его под воду. Только и на это надо сноровку иметь. Ну, как сойдет с него ярость, соловей остепенится и пойдет жить в клетке.

— Старичок-то мой и передал-то мне все свое «познатье», — таинственно добавил Иван Иванович. — С того-то теперь у нас по обопольности против меня мало кто знает по охотничьей части... И не только что-да-нибудь такое по тенетам, по сетям, али еще по каким снастям, а я могу и ружье сделать... даже и посейчас я стреляю порохом своего же рукомесла. Теперь-то, батюшко, я остарел и огнусел, а прежде было чем похвалиться... Только, видно, прошлого не вернешь!.. Коли и воду прольешь, так и то ее не соскребешь...

— А к тому же теперь и народ переменился. Народ стал образованный, настоящие мошенники! Простота на свете перевелася. Никто своей души не бережет. Все охоты человеческие, все утехи позабросили... ото всей красы божьей поотвернулися, а кинулися, бросилися все за полтинником, да вот еще на эту железную дорогу побежали — чтобы она не помянулася! Она-то, злодейка, и порушила наши леса!.. И пошли же, Господи, мне помереть поскорее! — с глубоким чувством добавил старик, осеняя себя крестным знамением.

— Ведь и я ужо сто одну пасху съел на своем веку... будет с меня... пора и костям на место... уж оченно, батюшко, стало скучно на свите жить!

* Свиное сало, снятое с черева, живота.

ЯСТРЕБ-ДИКОМЫТ

В это время огромный ястреб, распластавшись в воздухе, неподвижно остановился над нашею поляною. Суровым педагогом всматривался он и вслушивался в ту веселую возню, что затеяли в лесу маленькие пичужки. Мы невольно залюбовались воздушным разбойником. Красивый рисунок его разноперого наряда, желтые рубчатые лапы, с судорожно стянутыми острыми когтями и, словно стеклянный, круглый хищный глаз, круто загнутый клюв отчетливо выделялись на безоблачном лазуревом небе.

— Захочу, друг, я и тебя в мешок посажу! — рассмеялся старик и утер рукою свою жиденькую бородку.

— Нешто и ими занимался когда? — спросил я. — Как же ж, батюшко, это мое первое удовольствие с ястребами охотиться. У меня и сейчас сидит на стуле добрый перепелятничек, «полуторапудовой»* гнездырь! Сам я даже и из гнезда доставал его в лесу. Потому, сударь, гнездырь завсегда смирнее «слетуха». С тем возни больше, да и отыгрывается он чаще. Ему дорого насмелиться и только один раз слететь с гнезда, а то он и будет на свои крылушки надеяться. Впрочем, батюшко, я и «дикомытов»** ловил — и то вынашивал и до дела доводил. Только теперь, признаться, я бросил эту охоту. С тех самых пор и зарекся, как со мною один случай был, — добавил старик и задумался.

Я снова налил и передал ему стаканчик, который, видимо, оживил моего собеседника.

— Ну, как же ж это дело было? — допытывался я.

— Да так, батюшко, было, — начал Иван Иванович. — Один раз повадился к нам летать ястреб. И вот же какой из себя хороший, что и не выговоришь! А уж цыплят был ловок ловить — беда! Только что баба моя выпустит наседку за угол — он уж тут; сторгует и сторгует... не одного — так двух унесет. Только собою он был не перепелятник, а настоящий «утятник», хворменный, что пером, что ладами. Ну, конечно, я поймал его. Из-нарочно даже сделал кутню*** попросторнее, он прямо и опустился на приваду. Придал я старанье — 18 зорь вынашивал его. Ну, он и обрусел хорошо. Взялся за науку как должно, что ни выметит — я им словно рукою беру. Только один разок вздумалось ему отыграться. Витютень его увел. Домой вскорости же сам и воротился. Хорошо-с. Вот пришла весна, я и вышел себе походить и челига взял с собою. Вздел рукавицу, надел шалгач****, захватил для потехи и маленькие тулумбашы*****, чтобы спугивать птицу, и вабила******. Тоже и его я принарядил как должно, потому что у меня с исстари был весь «соколиный наряд». Один барин, царство ему небесное, пожертвовал мне его за мою услугу. Первым делом я ему гремушечку серебряную ввязал как раз над хвостом, а на ножки надел красные обносцы, пестро расшитые, ну и заклобучил его; на случаи еще и должик******* прихватил. И так хорошо показалося мне на белом свете, что, кажется, и домой-то незачем было идти!.. Ношуся с моею утехою, как дитя с куклою... Зима-то, признаться, порядочно надоела мне. Дальше да дальше, и пришел к пруду. Он и так-то у нас оченно уж дюже велик, а в то время он еще и в разливе был. Там шумит, там гуляет, по всем низам разлился — бежит, играет себе и ржет, словно жеребец стоялый. Ну, а птицы-то дикой, вижу, еще нету. Конечно, чибиса эти кричат, кувыркаются по лугам, а настоящей-то дичи не видно. Только и чернеется, вижу, пары две уточек середь пруда. Глядь — и поднимись с воды селезень, свиязь-белобокий, во-о какое дите... Я пустил своего дикомыта, расклобучил его, приподнял так-то на руке, указал ему и кричу — «взять»! Дикомыт мой и полез за тем селезнем наверх. И что ж только там было — и сказать нельзя... — с глубоким волнением проговорил старый охотник,

— Все это словно нарочно было подстроено. Как же ж, батюшко? — ведь и вам известно, что свиязю полагается на улет уходить, а он взялся вверх забирать, буравцем пошел — ну, не грех ли же тут? Конечно, ястреб не должен ему уважить!.. Селезень вышает, а ястреб себе еще того круче взбирается. И его ужо чуть видно стало. Беда да и только! Однако видать, что и ястреб засерчал и ужо совсем крыльями распростирался. И уж такие он две ставочки дал, что хоть бы и настоящему соколу впору!.. Конечно, что ястребу, что соколу-балобану, что, к примеру, пустельге и кобцу положено бить птицу в достижь. Ну, а мой-то показал колена особливые. Наконец, в самом глубоком поднебесье, великом верху, ястреб мой совсем замер. И вдруг дал ставку прямым кречетиным обычаем. Пулею ударил он сверху селезня своею грудью и заразил его... и — что ж бы вы думали? — в крайнем волнении вскрикнул старик и судорожно всплеснул худыми руками.

Я с изумлением глядел на его глаза, восторженно горевшие каким-то огнем, на его картуз, сбитый в пылу рассказа на затылок, и на всю его странно оживившуюся фигуру.

— Вдруг, батюшка вы мой, — скорбным голосом продолжал Иван Иванович, — вижу я — пропадает мое сокровище, на моих глазах погибает!.. Как закогтил он селезня, тот (проклятая его душа) сложил крылья свои да прямо с великого-то верха и сунулся вниз головою, словно помраченный. Несется, обморок, смотрю, словно ключ ко дну — и не приглядишься... Что тут делать? А ястреб сидит на нем верхом, натаращил хвост и перья и сдерживает его, мерзавца, да не может: магниту его не хватает. Ведь он, селезень-то этот, нешто мал? Конечно, удали-то в нем никакой нету, а на безмене он и двух ястребов перетянет... Летит мой голубчик, летит, словно с того свету валится в тартарары, в мою сторонушку поглядывает, — со всхлипыванием продолжал старик. — Прямо середь пруда и шлепнулся в воду, на самом стремени, на глыби! Селезень тому и рад. Прямо и взялся нырять с ним, туды-сюды, видать, что хочет его закупать до смерти! А я чисто сам не свой, по берегу бегаю, мечуся, а что поделаешь? Уж я и кричал, и вабилами вабил его — ничего не берет!.. Раз нырнул тот селезень, и в другой, и в третий, и показался из-под воды. Орел мой все еще поверх его сидит... прямо так сидит, благородно, за шиворот его держит, злодея. Ну, а перушки-то ужо все смокли, пошатывается и зевает. Видать, что захлебнулся голубчик. А селезень еще хуже того взялся над ним уродничать. Нырнет тут, а вылезет и невесть где. Ему-то, ироду, хорошо с лягушками перегоняться под водою, а соколику-то моему каково? Ведь это только подумать надо об этой муке!.. — Да так-то, батюшко, и закупал тот-то свиязь моего ястреба, не помянись он совсем!.. Никому пользы не принес: меня другом обидел, хорошую птицу сгубил понапрасну, да и сам пропал ни за что. Потому что закупать-то он хоть и управился, ну а скинуть-то с плеч все же он не смог. Ведь он, голубчик, и мертвый своей храбрости не бросил: так и замер на его спине. Именно что по совести справил он свое рукомесло, по закону Божьему...

— Вот с тех-то самых пор, — заплакал старичок, — я и не могу забыть своей обиды, и утятников не вожу, а охочусь с перепелятниками осенью, по просяным жнивьям, да и то потому, что тогда уже все хлеба подкошены и не на чем натянуть сети.

Иван Иванович примолк, достал из-за пазухи самодельный коровий рог с табаком и принялся его нюхать, щуря глаза.

* Т. е. такой, что за осень ловит до 1 ½ пуд. перепелов.

** Мытиться - значит линять, терять перья. Если сокол или ястреб хотя раз перелинял в диком состоянии, еще не пойманным, его зовут дикомытом.

*** Просторная, высокая западня, под которой ставится сетчатая клетка с живыми воробьями, на которых опускается хищная птица.

**** Мешок для живой птицы.

***** Крошечные барабанчики.

****** Гусиные крылья, укрепленные на железном вертеле; - вертя ими, вабят, т. е. подманивают заигравшегося ястреба или сокола.

******* Должик - тонкий двухаршанный ремень из оленьей кожи.

БЕЛЫЙ ПЕРЕПЕЛ

Закусив и немного посидев, старик снова принялся за свою работу. И вскоре ни одной «комариной кочки» не осталось на поляне. Все они исчезли в его холщовых мешочках. Затем Иван Иванович начисто подмел всю полянку и даже с корнем повыдергал те пучки травы, под которыми было малейшее подобие тени. После того, на самом солнцепеке, он наложил друг на друга ворошок только что навязанных березовых веников, совсем в листве. Затем, по очереди, он стал высыпать вокруг и вблизи их свои мешочки. Едва горячее солнце осветило разворошенных муравьев, как они, видимо, охваченные ужасом, заметались по всем направлениям, ища спасительной прохлады и тени, столь необходимой их нежным «муравьиным яйцам», в коих заключалась вся будущность, вся надежда их дальнейшего существования на земле. Заметя единственную и притом ближайшую тень под березовыми вениками, все муравьи из рассыпанных куч торопливо взялись стаскивать туда свое сокровище. В этом спасении яиц-коконов от жгучего солнца, по-видимому, участвовали все сословия безразлично: там виднелись и простые рыжие муравьи, и черные, и крылатые, и крохотные, и крупные. С изумительною поспешностью все они бегали туда и обратно и вскоре же перетаскали под веники все свои кокончики. Опытный старик, благодаря своему глубокому знанию природы и ее законов, избавивший себя от труда отбирать «муравьиные яйца руками или подсевом, молча сидел в сторонке, время от времени потягивая табачок из своего коровьего рога.

Он твердо знал, что невольные труженики как следует исполнят нужное ему дело, не позабыв ни единого яичка, и только следил за тем, когда, собственно, это окончится.

— Ну что, дедушка, — спросил я, — правда или нет, что сказывают о белых перепелах? Будто бы кто поймает белого перепела, тот будет и богат, и счастлив, или же все это басни? Тебе, как старому охотнику перепелятнику, может, случалось что слыхать об этом?

— Как же, батюшко. И не только слыхал, а я даже и видал его, этого самого белого перепела. Только, батюшко, благополучия я не получил... а можно сказать, даже и посейчас я страдаю от этого самого. Потому, доложу я вашей чести, эти перепела хитры бывают. Ведь между ними только один белый перепел настоящий, т.е. «пастырь перепелиный». Он, прямо надо сказать, настоящего благородного сусловия ... «князек». А между прочим, кой-когда белых перепелов сетями ловят... и это именно, что не настоящие, а сатана — наше место свято — в его перья наряжается, для обмана, для людского несчастья... Ему абы б над хрещеным человеком насмеяться да зло творить!.. Первая примета настоящему белому перепелу та, что у него середнее правильное перо — желтое, словно золото горит, и гривка ему положена на манер ожерелочка, как у хорошего турухтана весною... А у хвальшивого это самое перышко правильное — черное, как уголь... за то-то он и прячет его под другие перушки.

— И что ты, старина, — заспорил я нарочно, чтобы вызвать стародавнего охотника на рассказы, так сказать, охотничьей мифологии, — неужто же в самом деле бывают у зверей и у птицы их князья или пастыри!

— А как же ж, сударь? — искренно удивился Иван Иванович, натряхивая на ноготь большого пальца новый зарядок табаку. — Никакой твари не показано жить беззаконно и без своего набольшего. А то кто же будет ими заниматься, кто будет научать их норы строить, гнезда плесть, где жить — кормиться, от беды хорониться? Уж на что дробная тварь — эти самые комары, а ведь и у них имеется свой царь — муравлиный, на манер «матки» пчелиной. Потому, сударик, безцаревшина — последнее дело! Цыгане, на что ужо народ затерянный, и то, сказывают, и у них есть свой цыганский царь, один на всех... Ведь ежели половина улья пропадет, а одна пчелиная «матка» жива — опять весь улей исполнится, и пчела загудит, заведется, и меду наберут на зиму. А коли весь улей будет цел, да обезматошничает, то все погибнет на веки вечные и пусто будет... И хотя у нас по деревням и народилися ужо такие молокососы, что и о Боге, и о царе распушаются лишними речами, но только это великий грех! А кроме того еще и довольно совестно... Неужто ж в самом деле хрещеные люди стали хуже твари, что они стали недостойны иметь собственного царя, узаконенного?! Эх-ма-ма! Грехи наши тяжкие, — зашамкал дед. — Скоро, похоже, света преставление будет... Вот, — продолжал он, несколько подумав, — и перепелам дан свой особливый «пастырь». Он-то и печалится перед Господом за всех за них. Места и время им указывает, когда куды лететь, каким обычаем на белом свете жить. Потому Господь, Царь Милосердный, никого не забыл, не обидел. Всякому он указал и своего пастыря на земле, и своего особливого св. угодничка на небесах. Для того-то домашний скот препоручен св. Власию, лошади — св. Фролу и Лавру, овцы — св. Мамонтию, свиньи — Василию Кесарийскому, гуси — св. Миките, пчела — Зосиме и Савватию, а над дикими зверями поставлен Георгий Победоносец.

— Вот к этим-то угодничкам Господним всякий пастырь, али сказать «князь», и приводит своих подначальных кажи год, как раз в тот день, когда празднуют память ихнего св. угодника. А уж тот и отбирает на весь год: каких на семена, каких на емина, каких на убыль. С того-то необразованные мужики и грешат перед Господом, когда они тужат да плачутся, хоть бы и на волка.

— Ох, — кричат, — волк овец порезал!.. А это не волк порезал, а св. угодник Господний Георгий Победоносец показал ему взять!.. За то-то и пословица сложена: что у волка в зубах, то Егорий дал! — Так-то, сударик мой! На все свои порядки заведены, через то и белый перепел узаконен, потому он ихний «пастырь», «перепелиный князь» прозывается. Перо на нем белое, как кипень, и при всех статьях: и фигурен, и голосист, и наряден на манер стрепета. Только этот перепел за сто лет один раз и показывается людям, да и то на достойного человека выходит. А хвальшивые перепела могут подойти под сеть и часто, но только тогда, когда его покликают на байку, у которой косточка сделана не из гусиного крыла, а из собачьего плеча.

— Ну, дедушка, — перебил я, — тебе же как случилось его поймать?

— По грехам, батюшко, за мое озорничество. Господь меня праведно наказал, — со вздохом заговорил Иван Иваныч. — Стало быть, сговорились мы — я да садовник наш же, таки старик, Давид Михалыч, идти зарею на перепелов. Он по этой части тоже был охотник не последний... Да-с. Говорить да говорить, да по грешности по своей и послали за водочкою мальчишку. А дело-то вышло как раз под праздничек Господний, а нет, под Богородичный праздник — не упомню ужо какой... Мы, доложу вам, и выпили маленечко, а кроме того еще и с собою взяли по полубутылочке — да-с... Пособрали сети, мешочки с дудками да кое с чем и подалися себе на поле. А на этот грех (после уже все это вышло) один человек взял да и подменил мне байку, для смеху то есть подсунул мне дудку, что была на собачьей кости сделана — что, дескать, с этого отродится? А я об этом еще ничего не знаю, не ведаю. Знаю, что у меня всякая справа завсегда в своем виде находится, я прямо вскинул мешочек на спину — да и махарцы. Пришли в проса и уж вот какие поля напалися — на удивление: просо высочишее, да густое, ровно — словно водою налито, и чистое, как перебор стоит. Ну, я тут-то натянул сеть, а куманек потянул дальше. Взял дудку — и вижу, что не моя это дудка, сбаловал кто-то похоже... моя небольшая, да уручная такая, мягкая, как миткаль, а уж звонка — и меры нету, — а это байка здоровишая да грубая, словно из сапожного голенища сделана... ее чисто и не согнешь... опять же, слышу, она еще и прихрипывает. Ну, делать нечего, взялся я в нее подзывать, а больше того надеюсь на свою перепелиху. Уж такая же у меня прокуратка была — отсветная! Головку свою заведет бочком, да и подавай свою братию обманывать. А уж те-то стараются, то тут, то там отзываются ей... — я чисто диву дался. Вдруг слышу (по заре-то явственно отдается), в стороне, так-то ближе к яру, отозвался какой-то особливый перепел, себе тоже прихрипывает. Может, вы и сами изволите знать, что перепел голосом бьет не сразу, а сперва собирается с духом и будто сам себя пробует... прохрипит раза два-три, да уж и вдарит: ва-ва-ва! на манер того, как кукушка, когда она в перелет поднимается.

— Раз, слышу, прохрипел — не справился, в другой, а там разом и хватил так, что у меня мурашки по спине забегали: чисто молотком жарит по наковальне — ва-ва-ва! Смотрю, и перепелиха моя стала прислушиваться, туды-сюды головку заводит и оглядывается, словно спужалась. Да и я, каюсь добрым людям, отродясь такого перепела не слыхивал: чисто пером пишет. Только смолк на минуточку, глядь, а он ужо и под сетью бегает. Белый! И был же он велик да наряден, да проворен!.. Так и кружится вокруг клетки... Увидал самку, подавай кричать, крылья опустил до земли, хвост растарашил по-индюшиному, нахохлился весь — беда да и только! Сам кричит, а сам в клетку силом дерется... То с одной стороны, то с другой по клетке перебегает, туды-сюды. Мне и давно следно его палочкою пугнуть, да засмотрелся на него, словно и сам я с ума сошел. Потому заря вышла тихая да ясная, мне все отчетисто видно было. А тут разом надошла надо мною тучка небольшая и дождик опустился, теплый такой, как парное молоко... а там, глядь, и совсем потемнело, во-о какая туча приподнялася из-за лесу. И откуда что взялося — такая наволочь разом насунула, что и руки не видать стало. Нет-то нет, спопашился я, пугнул его палочкою. Попался! Ну, кричу, теперь ты мой! А уж он-то бьется в сети, насилу я его оттуда выпутлял. Лег опять в просо, оперся на локоток и думаю: вот когда я заживу на белом свете... Именно это я белого перепела поймал!., кажись, и перушко назад у него сверкануло разочек... Однако перемогаюсь еще, лежу. Ночь ходовая... вижу, перепелами словно осыпано поле. Такой зори и за сто лет не дождешься... Смотрю — дело-то дрянь выходит. Темень-то еще хуже стала, а вдобавок и ветер загул, из-под тучи поднялся...Я глаза взялся протирать и сам не пойму, что это такое делается... Как есть, ничего я не вижу, словно на меня «куриная слепота» навалилася. Вот, думаю, беда. А тут слышу, Давыд Михайлыч разбой закричал. Явственно, слышу, кричит: «Эй, Иван Иваныч, где ты? Беги ко мне скорее». Сами изволите знать, — таинственно заметил старик, переводя дух, — дело ночное — всякое может случиться. И зверь, к примеру, найдет, и еще что... В ночи все бывает... Кинулся я к нему, на голос трафлю. Все побросал, только мешочек с перепелами подхватил с собою. Бегу, натыкаюся. — Где ты? — озываю его.

— Вот он! — откликается. — Я опять к нему. Бегу, бегу, а все не могу к нему добечь. Опять возьмусь кричать: где ты?

— Да здеся! — откликается мне. Только с каждым разом будто он не ближает, а далеет от меня. Чисто из-под земли кричит. Ну, думаю, наверное, кум Давыд забрался в трясину, что под олешником... Пошел, дескать, с поля на поле переходить, да и попался в «окошко»!.. Смерть моя, испужался. Сам бегу, а сам себя не помню. Наконец, вижу, что и я забрался кто знает куды... Кусты какие-то обошли меня кругом, кочкарник — Бог знает что... Под ногами то кочка, то мочежинник. Остановился я, опять кричу: Эй, кум, где ты? — Здеся!

И только что я сунулся к нему на голос, да и полетел с кручки торчмя головою в ручей. Уж я кубырялся, кубырялся с этого обрывиша - насилушку и шабашу дождался! Мешок мой, конечно, выскочил, и все мои перепела разлетелися! Прямо и шлепнулся я в воду... совсем с утками окунулся. И явственно показалося мне, что кто-то в ладоши затрепал да расхохотался.

— Похоже, дедушка, это тебя водочка перевесила? — заметил я. — Ведь сам же ты сказывал, что оба вы были выпивши?

— И что вы, батюшко! — укоризненно промолвил дед. Да нешто нам впервой водку-то пить? Почему же раньше этого не случалося? Опять же эти оказии еще и не над одним мною представлялися! И пастушата тамошние, да и старые мужики, что с лошадьми ходили в ночному, говорили, что его даже зачастую видали. Один раз, тоже в самую полночь, он белым гусенком, вишь, выплыл из-под густой ольхи, что над ручьем свесилася. Потом того вышел на мысочек и стал маленьким мальчиком. И взялся же тот мальчик плакать, убиваться, глядючи на месяц. Ну, а по месяцу-то его хорошо было видно тем мужикам. На другой день даже нарочно ходили туда и болтом мерили речку под тою ольхою. Так и до дна не достали. Вот там-то он и живет, горячий ему камень!.. Оттуда-то он отьявился и ко мне под сеть, в образе белого перепела, — добавил старичок, поднимаясь, чтоб подобрать из-под веников ворошок муравьиных яиц, чисто начисто отобранных.

— И это еще Господь, Царь Милосердный, пожалел меня, — промолвил он поучительно. — Как-никак, а все-таки я выдрался из ручья да доволокся до села... Ну, шесть недель пролежал я с перепугу, да вот и ногу в коленке повредил маленько... Как невзгода, так она у меня и посейчас ноет... Ну, а перепела мои улетели, да и сеть моя, со всеми припасами и с дудкою из собачьей кости, тоже пропала!..

Старик снова занялся своим делом, а я, подкрепившись закускою, невольно залюбовался живописною картиною, меня окружавшей.

А.Марков

«Природа и Охота», 1891 год.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *


− 1 = oдин

hogan outlet hogan outlet online louboutin soldes louboutin pas cher tn pas cher nike tn pas cher hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher woolrich outlet woolrich outlet pandora outlet pandora outlet