На лазу

Вечерней зарею, 21 Октября 186*, заморосил дождичек, точь-в-точь такой, о котором говорится в песне: «не осенний, мелкий - брызжет, брызжет сквозь туман». К полуночи перестал, после полуночи захолодело, а к утренней зорьке так даже и морозец прихватил легонько. Это ведь у нас не в диковинку, часто случается, климат уж такой, по нашей русской натуре: любим мы разнообразие и непостоянство, во всем, начиная с семейной жизни и кончая общественной.

А денек-то для охоты образовался наичудеснейший, настоящий охотничий денечек: солнышка нет, а и не сыро и не морозно, холодок только этакий возбудительный, так и хочется вспорхнуть на коня, да и шарахнуться во всю моченьку - в горизонт улетучиться!..

Весело, шумно, но стройно двинулась моя охотка со стоянки к «Полиной-Голяшке». Впереди всей процессии, монументально, на манер статуи командора в «Дон-Жуане», двигается классическая фигура псаря Николы; едет его псарское величие проездом, чинно, важно, словно «Дорошенко» - «ведет свое войско...» За ним стая на смычках - юзжит и лижет широкие следы его чалаго бегемота, и пугливо озирается, как бы сзади вечно осерчалый выжлятник, Васька Кукушонок. не задал ей пронзительного хлопца своим тяжеловесным, ядовитым арапником, с неизменным припевом: «вались к нему, вались!..» А тут и я с Чопурновым, трусим себе, полегоньку, перебраниваясь в споре о том, кто ленивее просыпается на охоту. За нами следовали и борзятники: осторожный Костя, не сходя с коня умудряющийся завербовывать на свору к себе свою кургузую Татарку, из опасения как бы она насчет барашка не позарилась; созерцательный Санька Кисель, еще со двора заполучивший на свору своих волкодавов и теперь безмятежно дымящий из неугасаемой носогрейки в полфунта махорки, а под конец и Егорка Безшабашный. Этот как только из ворот, так и загорланил, распустя свору, во всю моченьку:

«Во поле березонька стояла...

Во поле кудрявая стонала:

Некому березку облюбити,

Некому кудряву заломати»...

«Тары-бары, раздабары...

Снеги белы выпадали,

Охотнички выезжали,

Сера зайку догоняли,

Девку красну испужжали»...

Ты, девица, стой! Красавица, пой-пой-пой!..

Подъезжаем к «Голяшке». Лазы разобраны. Ветер сверху, - снизу напуск. Начинаем разъезжаться.

Псарь повел стаю оврагом по Ключику, с ним и Егорка направляется в переездку; Чепурнов с Санькой торопливо зарысили в гору прямиком: им самый дальний заезд; Чепурнов же, кстати, как передовой, да и поветру ему, - должен подать голос к набросу; а мы с Костей, не спеша, пробираемся к перемычине.

Интересно бы задать вопрос читателю, профану в псовой забаве: что думает охотник на лазу? Что он ощущает и чувствует во все перипетии гона по зверю?.. «Та вiн, кажу: жде, та-й люльку куре!» - прохладнокровно ответил мне раз на это хохол «из пiд Пiлтавы.» - Коротко, но не ясно... Действительно ждал и я, ждал и курил, курил до одурения; но что в душе, в душе-то что творилось? - Только одному психологу-охотнику могло быть понятно то.

Осмотрелся я - ладно ли стал: перемычина передо мною сажен во сто будет; но горе в том, что почти вся заросла буряном - от самого отрожка, у нор, на огибе колена острова, и чуть не вплоть до носка редочей, у которых стою я; чистого местечка для травли остается сажен пять, не более. - Маловато, думаю себе; как раз просандалишь! - Бежать лиса должна непременно из нор, из отрожка; но прямо ли замерится? а как повернет в верхи направо? ну-да тогда не беда еще, там Санька подсобит - сошьем вдвоем, как пить дадим! Вот ежели влево, в низы заберет н-ну худо будет. - А заберет, мудриха, наверное! тут ей и ход то настоящий: вишь там протяжок то от редочей покрепче всех их будет, чапыжником зарос по окрайку - приволье шельме. Подвинуться разве маленько, чтоб этак, но в лоб конечно, и в косик ей приходилось. - Содвинулся, опять оглядываюсь, - кажись бы, ладно... Чу - и Чепурновское «ду-ду-иу-ии» загудело! - Напускай, дескать, стаю: лазы заняты. Встрепенулись псы, насторожили уши кольями; даже конь привычный дрогнул, сбоченив к рогу голову, и так радостно екнуло мое беспокойное сердце, словно заслышало веселые оклики любимой подруги-красавицы, после долгой, печальной разлуки...

Хорошая эта минута, почин охотничьей забавы! - сознательное наслаждение, когда воочию сбываются долго лелеемые мечты и заветные помыслы. А все что-то тревожное на сердце охотника; ждешь с нетерпением, страстно, томительно, будто юноша на любовном свидании, и точно также радостная надежда, попеременно с мучительным сомнениями, теснится в горячую голову: придет ли она, долго желанная... не обманула бы!.. да - нет, прибежит, не обманет!.. Вдруг невольная робость какая-то обуяет измученную душу... что-то тоскливое, но вместе с тем сладко-жгучее зашевелится под сердцем. - А ну как сплошаю, проужу?!.. Перемычка-то уж больно короткая... Положим, у меня на своре долбня - Абрек, - бьет, как пуля, без пуделя; но ведь я его не видел еще на звере, молод, по первой осени. Ну, - Сайга неизменная... да эта не в поре - отдержана; а пылка же, бестия, и доезд дьявольски ну глаз - анаеемский... поимиста, злобна, как гиена могильная!.. Эта выручила бы, кабы не пустовка проклятая не кстати так. - Ну, а на Лебедя плоха надежда, допалится - медведя свалит, но ведь осенист, не доспеет...

Все это быстро и сбивчиво мелькает в уме, еще быстрее улетучивается при первом отзыве говчурки. Тут уж совсем другого рода мысли наплывают, сменяются одна другой, перегоняют друг дружку, перепутываются.

«Какая это отозвалась»? гадаю я, - никак Находка? эх, значит, - по зайчятке, подлая!.. Нет, это - Кларнет, чу! и гнусливая Пантерка подвалилась... по зверю, должно быть... В добор закипели!.. Вот книзу понурились - к набросу... Ага, и молодые завстречали! - Подоспели родимые, насели... Ишь как Зурна-то заголосила, - с заливом, голубушка, соловьем рассыпается, по зрячему... Нууу! вся стая напала: слилась, застонала, заплакала, - словно в котле кипит... Вот так музыка!..

«УЛЮЛЮ-ЛЮ»!..

Без срону работала стая, чуть не до самого напуска; потом вдруг круто свернула в противоположную от меня опушку, на Егоркину сторону. Смекаю, мошенница хотела поноритьоя в отноре, да видит - заткнуто; вот и свихнула вспять. Не дремлет Кукушонок, молодец! - чу! - и по красному заголосил на своем пронзительном рожишке... Но тут что-то диковинное, непонятное совершилось с нашею охоткою.

Бешеным скачком метнулся Егорка вверх к опушке, не улюлюкая, а как-то дико мыча, на манер свирепого буйвола, и моментально оборвал - смолк без отголкованья; в ту же минуту Чепурнов, распустил свору, вихрем сорвался с шихана и во все ноги понесся книзу в тыл Егорке, с неистовым улюлюканьем: тогда как собаки его дружно затопились в опушку по соседней своре. Одновременно со всем этим кавардаком, гончие еще горячее завопили, повихнув совершенно вверх к носку «Голяшки», между тем как два знакомых голоса, Пантерки и Громобоя, резко отделясь от стаи, повели прямо на мой лаз, а за ними, словно за плитою могильною, глухо так, но и изумительно, застонало псарское улюлюканье... Вот уже четверть века (с 58 года) я борзятничаю, и хотя не питаю поползновения на награду знаком беспорочной службы от нашей рогатой богини, но и постыдным штрафом, лишающим этого знака, не запятнал своего охотничьего формуляра, значит, имею же я, в числе прочих неизбежных качеств, требующихся каждому российскому охотнику, и малую толику присутствия духа, столь необходимого в самые решительные моменты охотничьей эпопеи; а между тем, со стыдом и грустью должен признаться я, что и теперь иногда чуть только зверь на опушку - меня в глазах мальчики запрыгают! Ну да это не беда бы еще, попрыгай они, порезвись маленечко, и перестань же наконец, так нет ведь, окаянные, начнут иной раз заигрывать со всеми конечностями: то за руку подернут, глядь - свора зашевелится, собаки зря замечутся; то с ногой начнут пошаливать, сдавишь шенкелем - конь посунется; а то словно репьев подсунут на седло и привскочишь в стременах, как ужаленный, ни дать ни взять - картонный гусарик на ниточках. И смех и горе! Повторяю, все это проделывается со мною и теперь иногда, когда я уже близок к инвалидному поколению; как же тогда в юности то, что со мною совершалось?!.. Обидно даже вспомнить, господа!.. А может и с вами это случалось?..

Чувствуя за собой подобную греховодину, я на этот раз решился употребить радикальные, предупредительные меры, - удерж, так сказать, наложить на себя: во-первых, левый кулак со сворою крепко зажал в кармане, и во-вторых, выбросил ноги из стремян. Ну, теперь, думаю, хоть и запрыгают и мальчики, - все ни почем! Да кстати, я все равно же скачу всегда на шенкелях, без стремени - так и усидчивее как-то, и безопаснее при падении с коня и - с конем, что частенько случается с нашим братом-охотником.

А гон все ближе и ближе. Порсканье Николы слышнее и задорнее. Все больнее и больнее колотится тревожное сердце. Вот-вот закраснеется она - ненаглядная... Да уж и пора бы. - Но что это? - Гончая уж в опушке? Псарская хламида с косматым малахаем тоже мельтешит уже меж деревьями?.. Да где же зверь-то, зверь-то?.. Господи! неужели я прозевал, заботясь о своем удерже?!.. Тут я, жаднее кажется Петра Великого перед битвою, начинаю «поле пожирать очами», верчу головой, как флюгером и... вдруг застываю, наподобие Логовой супруги пред Содомом и Гоморрою, - в полном столбняке: за два выстрела от меня, над дремучими бурьянами, словно лодочка над волнами, плавно колышется что-то быстро плывущее...

Будто обухом ударил меня кто по потылице! дух замер, глаза вытаращились и пошли окаянные мальчики!.. Мгновенно все исчезло, улетучилось: и зверь и псарь, и гончие, все, все пропало!.. - Ах ты, проклятие!.. - В неистовое отчаяние прихожу я... безысходная тоска давит грудь; до тошноты больно под сердцем; горло сжимается; даже слезы - слышите ли? - слезы проступают у добровольного мученика охоты! - Но в эту последнюю минуту беспомощной агонии, вдруг с треском раскрывается мой карман, в котором я держал крепко сжатый кулак со сворою, свора натягивается струною и с визгом лопается... Как водою холодною после банного пара ошпарило... - завеса с глаз моих падает!

Здоровенный волчина, каких я ни прежде, ни после не видывал, чуть не с жеребенка годовалого... тощий, седой, лохматый, грязный, полено все в репьях и чуть не до земли, заплечье от носки баранов вытерто до гола, баки как у вепря ощетинились, а лбина-то, лбина - фу ты, дьявольщина! да такое пугало и во сне-то не приснится. Он осадил на секунду и, покосив слегка книзу, удивленно сбоченил на меня горделивую голову - на собак же, разбойник, не обратил ни малейшего внимания; они же, сердечные, оборвав свору, уж спели к нему. В это мгновение почти что в лоб. На третьем машке только Абрек первый доехал или, лучше сказать, проехал его; проскользнув под самою пастью на другую сторону, он осел на благородной дистанции и, в пол-оборота глядел на зверя, испуганно ощеривши уморительную морду, с наивно дурацким изумлением; почти одновременно с ним доткнулась в гачи Сайга и... более уже не дотыкалась, бедная, кубарем отлетевши, в виде биллиардного шара от гуттаперчевого борта. На пятом машке волчина запал уже в опушку, провожаемый взвизгами злобного бессилия освирепелого старикашки-Лебедя...

Ох, Господи! как грустно рассказывать такие горькие истины но каково же переживать их в действительности! - Ах, как тяжело! очень тяжело! - А ведь нельзя же без того в нашей охотничьей жизни... Оно, положим, мы то не побрезгали бы: не наскучит же банкомету выигрывать, не подавится и гастроном устрицей, кутила - коньяком, волокита - клубничкою... не набьет оскомину! Да и кроме утехи, насчет пользы тоже большое спасибо сказал бы нам люд честной, деревенские работнички; толстущую свечку поставили бы они за наше здравие и благополучие Флору и Лавру - скотозаступникам. Ну, да ведь не так живи как хочется, а как Бог велит...

Вот толкуют все - «скоро сказка говорится, дело ж медленно творится»; не всегда так: часто бывает и наоборот. Хоть бы эта пчельная сценка, например, от того момента, когда зверь выказал свою бычью лобовину и до того, как запал в опушку, продолжалась никак не более пяти секунд, считая даже по одному машку на секунду; т.е. едва только я успел прорычать что-то такое, весьма похожее на стоны филина в роде - «у-гу-гу-гуу», бешено метнувшись наперерез зверю к опушке Редочи. Конечно заскакать его я не успел и сначала посунулся было за плачущим Лебедом, да не было никакой возможности продраться сквозь крепь отрожка; чуть шапку и глаза не оставил на сучьях, заполучив изрядную царапину над бровью. Повернул было в обскок отрожка книзу; но там Мудрило - Костя, в своем вечно белесоватом чекмене, словно плавный лунь над ковылем, чуть мелькал уже над частым молодежником свежего поруба, стрелою летя через редочи на перехват разбойнику. Значит низы уже застрахованы от ухода. Обращаюсь назад по верхней опушке; но и там, на моих глазах, удалый Санька, борзо обогнув головку Колка, ловко подсаживал уже своих волкодавов, норовя забрать в лоб старому лиходею... Ну, значит будет потеха!

Подоспеть к приему зверя я не мог уж, разумеется, продираясь сквозь чащу острова, - пропустил бы только даром лучший момент картины свалки; а между тем мне с этой стороны, как на блюдечке, было видно почти на версту чистого изволока по ту сторону; и я невольно осел на месте, будто вкопанный, с замиранием сердца вытянув шею на показную травлю. - Волчина махал напролом, прямиком к большому, нагорному острову; и каким громадным показался он мне издали-то, еще громаднее чем вблизи! Это не зверь, а просто кирасирский конь на исполинском галопе. За ним мой злосчастный старикашка Лебедь... выметался-таки сердечный, - по чутью должно быть, смородить то был он большой мастак. Снизу, слева объезжали его Костина сука, Татарка, очень злобная и сильная; а сверху, искоса в лоб, спели Санькины Карагач с Вампиром, - рыло-в-рыло, словно в дышле... И вот уж замерились... вот-вот влепятся... и на броске совсем, - «У-лю-лю, родимые! Выручьте»!..

Неудивительно, что я зазевался, любуясь травлею через целый колок; -оно бесполезно и смешно, конечно, да сердцам не терпит, как говорят охотники-башкиры.

Точно эхо завторило мое У-лю-лю по ту сторону острова: - то Киселев загудел при броске своего пылкого Вампирушки, и уже наверное хотел отголкивать, по обыкновению, но... Будто подкинул кто пегого дьявола: мячиком прометнулся он мимо носа Вампира, да потом уже не в галоп, а в растяжку затопился по полю, и пошел, и пошел, на утек, как от стоячаго. - Ах ты, анафема! - застонал мой Кисель, словно его заживо в гроб укладывают, - дал складнями* хлопца своему машине-коню Могучему, и понесся на хвосте своры, как и вправду локомотив какой. Да напрасно только коня и собачек мучил он: все больше и дальше отседал зверина, и все ближе и ближе подвигался к нему чуть видневшийся спасительный колок... Вытянул он псов как по ниточке!.. - Первым зарьял Лебедек мой сердечный: треснулся о земь в судорожном бессилии и, грызя лапы с исступлением, прежалостно взвыл так, как старуха о покойнике. Осадил наконец и Санька свою машину - Могучего, в безнадежном отчаянии... - Уходит! уходит! уходит!!!

Самый горестный, самый подлый восклик для охотника! слезами бессилия, воплями злобы изливается он из растерзанной груди его, и что только творится в этом сердечном футляре - описать нет возможности, потому что в эти минуты напряжения всей нервной системы, человек впадает в какое-то исступленно-бессознательное состояние. Да оно и лучше: - легче ощущаются муки Тантала, муки потерянной надежды; но зато потом, когда начнешь приходить в себя понемногу, - о, какое это скверное, горькое чувство, господа!..

В позе пристыженного индюка виднелся мне ошалелый Кисель. Санька и я сам, хотя издали, но составляли ему вполне подходящий rendant, изображая таких же посрамленных индюков. Долго, долго не нарушалось это состояние, но, наконец, громоподобный топот псарского Бегемота пробудил меня от горестного одурения к еще плачевнейшей действительности. Обертываюсь, - картина: без шапки, с развивающимися по ветру космами, с окровавленным носом, в ободранной, традиционной хламиде над мотающимся клочком штанины под стременем, - несется мой огорченный Николя, весьма удачно звукоподражая сердитому хрюканью обиженного борова. Что такое означали эти мудреные звуки - понять было невозможно, и только тогда я уразумел оные, когда чудовищный Бегемотина, весь в мыле и пене, с пыхтением и кряхтением, остановился передо мною, дрожа всеми суставами:

— Вот так затравили!..

* Сложенный арапник, заменяющим плеть.

Н.Б. Куроедов, 1890 год.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *


7 × пяTь =

hogan outlet hogan outlet online louboutin soldes louboutin pas cher tn pas cher nike tn pas cher hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher woolrich outlet woolrich outlet pandora outlet pandora outlet