Медвежьи слезы

В тот глухой просторный таежный распадок новоиспеченная семейная пара волков, покинув родительскую стаю, пришла в начале весны. Молодожены были счастливы и от того эгоистичны. Они жаждали полной независимости в собственных владениях и, не желая помогать старикам, даже к единоутробным родителям утратили не только любовь, но и обыкновенную привязанность детей.

В ожидании потомства молодые, но уже во всю волчью мощь сильные и во всем предусмотрительные звери в подробностях обследовали без труда обретенные угодья, облюбовали место для главного логова и запасных нор, наметили промысловые тропы, провели дотошный учет обитавшей там живности, коей суждено было стать волчьими кормовыми ресурсами. И стали ожидать очень важного для семьи события, ради которого и живут все существа в этом мире: самое главное — продлить себя в потомстве, а иначе зачем же жить?

Но ожидали в делах. Благоустраивали вширь и вглубь родительское логово, рыли в нем отнорки-полочки для будущих наследников. На промысел уходили в дальние края своих владений, оставляя ближние на горячую пору. Но все же оставались у них свободные часы, и они подолгу лежали на скале, у подножья которой соорудили логово. С верхней площадки той тверди хорошо просматривались близь и даль, и при этом сладко мечталось. А еще они грелись под жаром все более разгорающегося вечного светила. И наслаждались семейной близостью, которой, казалось, не будет конца.

Все шло по законам волчьей жизни. В свое время народилось пять волчат. Две недели мать была при них неотлучно, разве что всего на несколько минут позволяла себе сбегать на водопой. Счастливый и гордый за свое творчество папаша заботливо кормил ее свежениной, день ото дня охотясь старательнее. А еще более усердно он охранял семейный очаг, обозревая тайгу со своего наблюдательного пункта и прислушиваясь к малейшему в ней шороху, принюхиваясь к тончайшим струйкам запахов.

Волчата, как и положено от природы, росли быстро. И вот отец и мать стали уходить на охоту поочередно, потому что детеныши, еще продолжая сосать мать, уже стали приобщаться к мясу. В свои строго запрограммированные сроки родители начали носить им полуживую дичь: зайца, рябчика, косуленка... Чтоб приступить к обучению профессиональному в волчьей жизни — задавить добычу. Найти ее и взять — обучение этому будет в свое время, попозднее.

Но счастливые серые родители должным образом не оценили медвежью силу и коварство. Начать с того, что о пребывании в их владениях матерого, уже в серьезных летах, медведя они узнали слишком поздно — когда он вылез из берлоги и принялся день ото дня бродить шире по еще заснеженному распадку, который по более двадцати лет считал своим. А через несколько дней объявилась молодая медведица с двумя медвежатами...

Серые после долгих наблюдений за новоявленными бурыми соседями вроде бы уяснили, что их главный корм не похож на волчий, а потому придется просто терпеть друг друга, обоюдосторонне соблюдая вооруженный нейтралитет.

А для медведей, особенно матерых самцов, существует другое правило жизни — закон и право силы. И когда этот случайно набрел на пахучее логово в отсутствии родителей, судьба волчат была печально оборвана в одночасье. Верзила разрыл нору и слопал малышей без зазрения совести и сомнений в безнаказанности. А в меру своей неискоренимой наглости, от пуза нажравшись сочной дичиной и сходив на водопой, недалеко от кучи нарытой земли и лег почивать. А наглость не всегда бывает безнаказанной.

Первой к разгромленному жилью пришла волчица. Горю ее не было предела, но ярость и жажда мести оказались выше страдания. Она тут же увидела крепко спящего убийцу, ей так захотелось его сиюминутно окровенить, однако благоразумная осторожность ее остановила. Ей была нужна подмога, и она позвала отца погибших детей, послав ему отчаянный зов с высоты наблюдательного пункта. А всего через несколько минут разгорелись события, в которые мало кто поверит. Их видел мой давний друг, промысловый охотник, один из обходов которого был как раз в том просторном распадке. И вот что он мне рассказал.

— День был жаркий, шел я на свой природный солонец. Перевал я оседлал от усталости мокрым. Начал спускаться к речке, чтоб остудиться в ней, а потом перекусить и малость отдохнуть. И вдруг слышу: совсем недалеко взвыла волчица. Взвыла как-то особенно, с одной стороны жалобно и тоскливо, с другой же — зло и призывно... Удивился я, потому что в эту пору волки очень молчаливы. Подумал даже, что случилась с этой волчицей беда. И обратился я весь во внимание, стал идти к тому месту, где подал голос зверь, на моем охотничьем участке совсем не желательный... Ти-ихо было, но эту тишину в момент распорол жуткий рев. И так получилось, что увидел я на поляне у речки настоящее сражение двух волков с медведем. Подумать только, думал ли я прежде, слыхивал ли от других и читал ли о том, чтобы всего два волка атаковали здоровенного топтыгина, хотя и старого. А ведь именно атаковали!.. На другой день я разберусь, что медведь разорил волчье логово со щенками, взрослые же порешили его наказать. Но вот как шло сражение. Сначала волки хватали неприятеля полной пастью за гачи, но старались цапнуть в пах и под хвост, где кожа потоньше и шерсти меньше. И так дружно, слаженно и решительно кусали, что волчком вертелся грузный медведь, истошно крича от боли и негодования, месил воздух лапами, не в состоянии попасть во врага. Ревел на всю тайгу, и казалось, что обливался от обиды горючими слезами... Несколько раз он устремлялся в тяжеловесные бега, но волки тут же его догоняли и хватали с одной стороны и другой, и так умело и дружно они «работали», что никакой паре собак-медвежатниц в этом с ними не сравниться... Да так вышло опять, что убежать медведь пытался в мою сторону, и уже изблизи увидел я, что окровенили ему нападающие весь зад и порвали паха. О, как жалобно и горько он рыдал!

В те минуты, — продолжал свое повествование мой друг, — я с такой горечью пожалел, что оставил карабин на солонце, а была со мной лишь мелкашка. Будь в руках оружие поубоистее, я обязательно стрелял бы по волкам, потому что и симпатии мои оказывались на стороне медведя-горемыки, и волки завсегда как были, так и остаются моими наипервейшими врагами. И не только моими — врагами всех охотников и всей таежной живности.

Отчаявшись оторваться от врагов, медведь уткнул свой израненный тыл в подвернувшийся корч и приготовился обороняться с фронта. В этой позиции он оказался уязвимым поменьше, а возможности нападающих поубавились. И они, не будь дураками, легли почти рядом со своей жертвой, осмысливая ситуацию и передыхая... И как же мне в те минуты повезло, что ветерок тянул от зверей в мою сторону. А были они от меня так близко, что даже мой по-человечески слабенький нос учуял медвежий дух и волчий... Честно признаться, рядом с теми сильными и до крайности возбужденными зверями чувствовал я себя, мягко выражаясь, не уютно.

Затишье после боя затягивалось, хотя волки жаждали довести его до конца и завершить победным кличем. А так как медведь вынимать свой тыл из-под корча не спешил, его враги, как потом я убедился, пошли на хитрость. Они вроде бы порешили уйти. Но когда медведь через несколько минут закосолапил прочь, коварные враги тут же его настигли. И все как бы началось заново, но в то же время в ином содержании. А вскоре я наблюдал нечто мне доселе тоже неведомое из волчьих повадок, которые я считал себе известными в подробностях. Не знаю, как получилось, но увидел я, что серые рвали бурого за шею и холку, перелетая над ним поперечно с одной стороны на другую и в полете все так же хватая пастью, доставая клыками вражью плоть даже через его густо заросший шерстью верх. Медведь опять ревел, и снова впустую махал лапами, и суматошно вертелся, не имея возможности убежать... И все же эта ревущая троица постепенно удалялась от меня, и вот я их не вижу... А вскоре все стихло... Любопытство меня раздирало: чем же закончилось это сражение? Но пойти разбираться по горячим кровавым следам с мелкашкой в активе я тогда не решился, потому что не люблю судьбу испытывать без надобности в этом. Но на другой день, переночевав в своей избушке недалеко от солонца, я пришел на место вчерашнего сражения хищников полюбопытствовать: кто победил и какою ценой? По сильно примятой траве можно было предположить, что жестоко изорванный медведь все же сумел доползти до речного обрыва и свалился с него в быструю воду горного потока. А что с ним стало потом — бог весть.

Испытующе поглядев мне в глаза, он спросил:

— Скажи-ка, друг мой, ты когда-нибудь слыхивал, чтобы волки нападали на медведей? Для меня это стало открытием. Может, сомневаешься в моем рассказе?

— Ну почему же, — успокоил я его. — Слышал я о подобном, хотя редкостны такие случаи. Но и в литературе, даже научной, сходное описано. Пара волков всегда решительно и успешно отгоняет медведей от логова со щенками. Читал я, как стая волков осенью напала на семью медведей, медведицу обратили в бегство, медвежат же задавили... Так что в твоем рассказе сомневаться не приходится.

Тот мой друг не знал продолжения мести жестоко осиротевших волков буро-косолапой родове. А было так. На другой день, следуя берегом речки, волки нашли место, где накануне их жертва выбралась из воды и направилась прочь, и пошли по ее следам. И быстро догнали полуживого медведя... Они не стали его рвать по-вчерашнему, верно решив, что и так околеет...

Но волкам смерти непосредственного виновника гибели их детенышей было мало. Отныне они зачислили всех медведей в число своих заклятых врагов. Во всяком случае тех, что водились в одних с ними угодьях. И не просто из чувства мести зачислили. У волков достало ума сообразить, что подобная трагедия может произойти и на следующий год, и потом... И надо их упреждать.

...У тех лишившихся детей волков появилось много свободного времени. И вот однажды, выйдя на свежие медвежьи следы, они пошли по ним и вскоре настигли медведицу с двумя медвежатами, счастливо резвившихся на лесной поляне. Косолапики безудержно носились друг за другом, ловко влезали на деревья и сваливались с них, боролись, устрашающе, но понарошку раскрывая рты... Потом вместе что-то внимательно изучали и обследовали, что-то пробовали на зуб, что-то жевали... И вдруг затевали потасовку и покрикивали до тех пор, пока мать не разнимала их и не давала по заднице... Но наказанные хныкали не долго, потому что совершенно не умели таить зло. Превыше всего для них было играть, носиться, познавать такой большой и таинственный зеленый мир под бдительным прикрытием большой и сильной, все знающей и все умеющей матери...

А волки на них набросились с волчьим ожесточением и виртуозным умением убивать.

Но медведица оказалась куда проворнее своего грузного супруга. К тому же она была при детях, удесятеряющих силы и решительность. И потому она сходу контратаковала дерзко напавших. Она отважно бросалась то на одного, то на другого агрессора, большими стремительными прыжками гналась за ним, проворно убегающим, несколько десятков метров. Однако догнать легких на ногу серых бестий не могла. И еще: волки сходу приняли своеобразную тактику этого боя. Когда мать медвежьего семейства гналась за одним волком, другой старался доскочить до медвежат, невысоко вспрыгнувших на дерево. И матери приходилось свой гнев то и дело переключать с одного разбойника на другого. И первая фаза боя кончилась тем, что легла мать у комля раскидистого вяза, на нижних сучьях которого улеглись ее ненаглядные, и стала просто обороняться.

А волки легли поодаль. Волки не намерены были прекращать бой. Волки жаждали мести медвежьему отродью тем же — кровью детенышей. Чего бы это им не стоило. Словно знали они о том, что у людей кровная месть существует тоже... И потому они внимательно наблюдали за взрослой, карауля любую возможность броситься на нее и, хватанув покрепче, сделать очень больно и немного поубавить сил и решительности, самообладания и воли к сопротивлению.

И так уходил час за часом. Ночь распласталась по небу. Проголодавшиеся и продрогшие медвежата заскулили и захныкали, мать все больше нервничала и злилась. Волки же бдительно стерегли в особой полудреме, когда и спится и бдится одновременно, потому что уши и нос диких зверей всегда «работают», и во сне начеку тоже.

Заполночь похолодало, к утру пошел дождь. Один в бессилье задремавший медвежонок свалился с дерева, не сразу смог встать на ноги, и его матери стоило больших сил уберечь бедолагу от тут же подскочивших врагов. Да не только сил стоило: пока она прикрывала чадо и подталкивала его на дерево, волки здорово порвали ее сзади и с боков, причем клык одной из сильных волчьих хваток продырявил важный кровеносный сосуд, зафонтанировавший надолго и губительно. А запах вражьей крови придал волкам новые силы, разогрев и без того горячую жажду мести.

Нападавшие ничем не были связаны, и это позволило им укрыться под густой еловой кроной, которую дождь не пробивал. Медведицу же листва вяза прикрывала не более получаса, а медвежата вымокли прежде ее и уже никакой дождь не делал их мокрее. И потому-то мутный рассвет серые встретили сухими и прилично отдохнувшими, все в той же решимости отомстить сполна, бурое же семейство, насквозь промокшее, замерзшее и оголодавшее, вошло в новый день с желанием избавиться от врагов, потом обсохнуть, согреться и поесть, чтоб не стал для них этот день последним. ...Осада была упорной и изнурительной. К полудню медвежата стали сваливаться с дерева попеременно, а волки при этом перешли к атакующим маневрам. И медведица, решив, будь что будет, подала детям сигнал к отступлению. Но оказалось оно для них не долгим. Малышам было достаточно одной волчьей хватки, чтобы уже никуда не спешить и не испытывать каких-либо желаний — обсохнуть, согреться, поесть... А, смирившись с их потерей, отчаявшаяся медведица решила, что детей нарожать время еще будет, и пустилась в бега. Однако волки ее, обессилившую и утратившую волю к борьбе, настигли и прижали к скале. И ей ничего не оставалось как пассивно, хотя все еще отчаянно, защищаться.

И все же она на исходе сил переходила в атаку то на одного, то на другого врага, и сколько-то мчалась за ним, испытывая острейшую жажду схватить серую мразь и раздавить ее, разорвать в клочья. И она бы с этим легко справилась, если бы ей удалось схватить эту мразь... В том и было преимущество волков, что вместе с силой и железными челюстями были они легки на ногу и проворны, с мгновенной реакцией и настойчивостью, к тому же не утратившими бодрости в эту тяжелейшую для медвежьего семейства холодную мокрую ночь.

А завершение этой таежной трагедии довелось увидеть все тому же моему давнему другу:

— Через несколько дней после тех событий — когда я наблюдал битву старого медведя с волками — просидел я на солонце всю ночь, и все же на рассвете дождался своего пантача... Освежевал его, привел в дело, стал заваривать панты, спланировал засолку и сушку мяса. И вдруг слышу звериный рев... Такой же, как тогда. И все ближе он ко мне, ближе. Думаю, опять сражаются волки с медведем — с тем или другим. Любопытство раздирает, а времени нет. Но когда крики приблизились ко мне метров на двести, а потом остановились где-то под скалами, не выдержал я и пошел туда. С карабином, конечно. Думаю, теперь-то серых разбойников я за здорово живешь не отпущу... А метров с сорока открылась мне такая картина, о которой и я, промысловый охотник, почитай, с малолехья, и не подозревал. Два волка прижали медведицу к скале и вот-вот повалят ее, и тут же вцепятся в горло... Она вконец обессиленная стояла на задних ногах, прижавшись спиной к скале, и уже кое-как отмахивалась передними лапами от серых стервецов. Судя по грудям с намусоленными сосками, это была мать, только что потерявшая пацанят. Я так думаю, что их задрали те же волки. Должно быть, те самые, что на моих глазах терзали первого медведя, скорее всего отца обитавшего в этом распадке медвежьего семейства.

Не стал я ждать тишины в завершении битвы, выцелил волчицу и уложил ее. Волк же или оторопел от неожиданности, или в азарте и суматошном крике не услышал выстрела, и дал он мне секунду для того, чтобы и самому принять пулю. И все стихло... Стал я медленно подходить к медведице, на всякий случай держа карабин в полной готовности. Выстрелы она слышала, и видела свалившихся волков, и поняла, что в бой на его завершающихся не в ее пользу минутах совершенно неожиданно вмешался человек... Я приближался к ней все ближе и ближе... И вот уже не далее десяти метров до несчастной... Я вижу ее в подробностях... Изорванную и окровавленную... Слышу ее загнанно-сиплое дыхание... А через несколько шагов разглядел в ее глазах такую тоску и такое страдание, что и на похоронах близкого человека не у всякого увидишь.

В первые минуты встречи наших взоров она страдала молча... Но вот, все так же стоя на задних ногах спиной к скале, она принялась скулить тонко и жалобно, словно горько, больно и, главное, несправедливо обиженный ребенок. И стала широченными лапами размазывать мокро из глаз по морде... Нет, не по морде — по лицу... И вот она натурально плачет, и горько рыдает, обливаясь густо скатывающимися крупными слезами... Скажи честно, ты веришь в рассказанное? — обратился друг ко мне. — Слыхивал ли ты, что звери тоже умеют плакать, что ведомы им слезы страданий и обид?

— Верю, разумеется, — ответил я. — Мне как-то пришлось видеть примерно так же плачущую собаку. Была она на сносях, один грубый мужик просто так сильно пнул ее сапожищем в живот, и она выбросила мертвых щенков... Я видел, она испытывала физическую боль и душевную, и тормошила не увидевших божий свет детенышей. И при этом так жалобно, хотя и в полголоса, скулила, что мураши по моей спине ползали и кусались... А когда я присел перед нею, положил на ее голову ладонь и в стремлении утешить стал уговаривать — мол, все пройдет, перетерпи, будут у тебя еще собачки с родной кровинушкой, она, определенно поняв смысл моего успокоения, зарыдала во весь голос, завыла, заскулила, запричитала взахлеб, густо проливая слезы. И так долго, так неутешно та сука страдала, что в голос заплакала подошедшая хозяйка и мокрыми стали мои глаза... А однажды я вышел на оленуху возле застрявшего и погибшего в коварной развилке дерева олененка. Я ничем уже не мог ей помочь, потому что малыш был мертв. И я до сих пор помню, какие крупные слезы набухали в ее глазах, переполненных страданием... Звери, конечно, уступают нам в уме, да только не в чувствах. Они могут не наигранно страдать и радоваться, любить и ненавидеть. И в то же время они не способны на подлость и обман, бессмысленную жестокость и гнусное предательство... В чем так горазды люди... Но досказывай свое.

И он досказал:

— Но вот «моя» медведица опустилась на передние ноги и, продолжая голосить, не обращая на меня внимания, хотя стоял я от нее в нескольких ее прыжках, горестно замотала головой то сбоку в бок, то снизу вверх и опять вниз, словно невыносимо разболелись все ее зубы разом. Потом она плюхнулась плашмя на живот и, все также голося, обхватила голову лапами ну в точности как человек в неутешном горе... И как-то странно загудела, заухала... Потом неожиданно стихла... Села, встала на ноги, принялась обнюхивать траву и землю вокруг себя; затем закружилась по раскручивающейся спирали... На всякий случай я отошел и стал за дерево, подумывая — мало ли что, вдруг решит боль и зло на мне выместить зверь, ведь не заслуживают люди уважения в медвежьих кругах, охотятся на них, а то и просто уничтожают как вредителей... Однако сделав два круга, медведица пошла прочь, уткнув нос вниз. И не трудно было догадаться, что направилась она в пяту своим и волчьим следам в поисках медвежат. Она еще не знала, что они мертвы, но надеялась найти их живыми. Однако примерно через четверть часа притихшую было тайгу распорол все тот же плач бесконечно страдающей медведицы.

Но в тот день она не отстрадала и не отрыдала. Ей уже не было успокоения... Возвращаясь на участок через три дня, я в полутора километрах от солонца услышал вороний гвалт. Был он не так и далек от моей тропы, и я не поленился сходить и узнать, на какую поживу слетелась черная птица. И увидел жуткое: уже сильно расклеванная медведица лежала, обняв двух мертвых медвежат-сеголетков, словно загодя прикрывая их от падальщиков... Я долго сидел возле них, разогнав ворон и упрекая себя в том, что не выследил, не отыскал волчье логово еще в мае, чтоб своевременно истребить гнусное отродье...

А заключил свой печальный рассказ мой давний друг неожиданными мыслями:

— И как же плохо надо знать эту серую нечисть, чтобы сочинить жалостливую песенку про охоту на волков и с надрывом орать ее, бренча гитарой... Вот эти два: ну ладно, загрызли виновника гибели своих детей. Зачем же нужно было убивать медвежат? И их мать?

Но вдруг замолчал, махнул рукой, сказал мне «Пока» и ушел со своими заботами и собственными размышлениями.

Конечно же, только что услышанное было ущербным. В дикой природе с человеческих позиций много будто бы неоправданной жестокости. Однако и профессиональным охотникам не легко ее понять и принять.

Сергей Кучеренко

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *


− oдин = 2

hogan outlet hogan outlet online louboutin soldes louboutin pas cher tn pas cher nike tn pas cher hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher woolrich outlet woolrich outlet pandora outlet pandora outlet