Медведь по имени смерть

Он лежал на пригорке между серыми, обросшими рыжим мхом камнями и неотрывно смотрел вниз, где тянулась прямая полоса широкой, до блеска накатанной после дождя дороги. По ней изредка туда и сюда проезжали тяжелые грузовики, и тогда неистребимая густая пыль взвинчивалась из-под колес и долго не оседала в безветрии. Машины иногда останавливались и из них выходили люди — справить нужду или просто расслабиться, отдохнуть от дороги. Они поглядывали на косогор, заросший высокой травой, неровный, с россыпью камней и фонтанами кедрача между ними. Живописный вид привлекал взоры людей и наводил некоторых на философические размышления. Но никто из них не мог угадать в буро-коричневом, с легкой проседью валуне, окруженном такими же, неопределенной формы замшелыми камнями, матерого камчатского медведя, высматривавшего какую-то ему одному ведомую добычу.

Лежал медведь на животе, по-собачьи положив морду на передние лапы, абсолютно неподвижно уже несколько часов. Какая-то нагловатая ворона приняла его за падаль и беспечно взгромоздилась на загривке. Она неспешно, вразвалку прошлась по спине, намереваясь клюнуть глаз, но, заглянув в черноту медвежьего зрачка как в дуло направленного на нее ружья, с всполошным криком свалилась с густой грубой шерсти и, не сразу сообразив от ужаса, каким крылом махать, как-то боком-боком, натыкаясь на ветки редких лиственниц, умчалась прочь.

Но даже когда ворона с испугу выплеснула на него содержимое своего желудка, и все это вонючее и липкое потекло от уха к губе, он не пошевелился, лишь скосил глаз и чуть-чуть дернул черным бархатным носом, выталкивая ненавистный запах, на миг затмивший рассудок. Однако инстинкт и опыт заставляли его ничем не выдавать своего присутствия, не отвлекаться от цели охоты, на которую он решился.

Охотился он на зверя, имя которому — человек. О том, что человека звали Васькой, медведь не подозревал. Для него это был невысокий, дурно пахнувший мужичишка, с утра до вечера болтавшийся с лопатой вдоль дороги, что-то подгребая и подсыпая на серое полотно. Ровно год назад судьба свела их на этой дороге недалеко отсюда и навсегда сделала врагами. Тогда медведь, молодой и еще игривый, случайно забрел в эти места и первый раз увидел дорогу, ревущие и могильно воняющие автомобили, от вида которых шерсть на загривке сама собой поднималась дыбом.

Но интересней и страшней всего были для медведя снующие по дороге двуногие звери, спокойно, без опаски и оглядки разгуливающие по примыкавшим к ней рощам и берегам рек, тут и там рассекающих дорогу.

Это были дорожные рабочие, заброшенные сюда из Петропавловска на временные работы по восстановлению искореженного зимними морозами и летними дождями дорожного полотна. Жили они в передвижном вагончике, пристроенном в лесу у родника, и каждое утро, взяв лопаты и ломы, выходили на дорогу и что-то ковыряли на ней почти до самого захода солнца.

Подолгу и скрытно наблюдая за ними, медведь сначала решал задачи: опасны ли они для него, годятся ли в пищу и где можно отловить кого-нибудь самого слабого из них. Хотя он не собирался нападать немедленно: в лесу было достаточно вкусной пищи, а реки кишели пробирающейся к нерестилищам неркой, и он без особого труда мог заглушить неутолимый и непрерывно беспокоящий аппетит, все-таки нужно было предусмотреть и вариант нападения на этих двуногих. Несколько раз он тайком сопровождал их от реки к становищу, держась под ветром и ничем себя не выдавая.

Любопытство подталкивало его на озорство — ему хотелось внезапно возникнуть на пути двуногого и посмотреть, испугается он или удивится при неожиданной встрече. И ему нравилась эта игра в прятки, он гордился тем, что мог вот так просто буквально водить этих тварей за нос, не позволяя себя обнаружить.

Так прошло несколько дней, и медведь начал терять интерес к людям. Во-первых, они были настолько беспечны, что не прислушивались и не принюхивались даже тогда, когда он подкрадывался совсем близко. Он не мог понять, почему они не замечают его, не задыхаются от чужого запаха, как задыхался он, едва сдерживаясь, чтобы не чихнуть, выталкивая свербящий, кислотой разъедающий небо сгусток чужого духа.

Во-вторых, начался период нереста, и самое увлекательное занятие для медведя — рыбалка — звала, тянула к реке. И, наконец, подкрадываясь однажды к человеческому жилью, он уловил чуть заметный запах другого медведя, прошедшего здесь ночью.

Этот запах, тонкий, но резкий, ядовитый был для него как цветная фотография со всеми паспортными данными. Здесь прошел крупный, сильный самец, источающий самоуверенность и хозяйскую наглость, запугивая всех своей несокрушимой мощью и свирепостью. Это была настоящая опасность, которую нужно избежать, потому что сразиться с могучим соперником ему, хоть и молодому было не под силу. Если старик, хозяин этих мест, обнаружит молодого пришельца, то плохи дела у слабого, единственный способ выжить — скорее покинуть эти места.

Обеспокоенный появлением грозного соперника, наш медведь как-то отвлекся от людей, копошившихся у костра, и привстал, вынюхивая воздух, принесший ему дурную весть о крупном соплеменнике; чем и выдал себя.

— Смотри, медведь! — закричал один, указывая на застывшего в нелепой позе зверя. — Давай быстро, тащи ружье!

Медведь не понимал человеческой речи, он недоуменно наблюдал, как метнулся к вагончику невысокий крепыш, моментально выскочил оттуда с палкой, и раздался гром. Медведь ощутил, как острая боль пронизала левый бок, и подломилась, стала немой и неуправляемой, левая лапа.

Непонятный страх сковал медведя на мгновенье, а человек уже подбежал к нему совсем близко, и какой-то миг они глядели друг на друга в упор. Удивленно и обиженно — медведь, и решительно и беспощадно — человек.

Второй выстрел грянул в то самое мгновенье, когда зверь, собрав силы, тремя лапами оттолкнулся от земли и прыгнул в сторону спасительного леса. Он долго ковылял, скуля от боли, а человек все бежал за ним, иногда останавливаясь, чтобы разрядить ружье в сторону медведя. Но снова и снова промахивался, и вскоре медведь скрылся в зарослях кедрового стланика.

Он еще долго бежал, не оглядываясь, пока неуемные еще недавно силы не оставили его, и он ткнулся сухой пастью в мох, тяжело и неровно вдыхая прелый дух. Несколько раз медведь пытался подтянуть к груди левую лапу, но острая боль останавливала и обессиливала. Он с трудом дотянулся языком до ранки, из которой сочилась кровь, и стал зализывать ее, закрыв глаза. Но и с закрытыми глазами он видел одну картину: человек с ружьем смотрит на него в упор с беспощадной решимостью убить.

Картина была настолько яркая и подробная, что медведь, если бы его учили арифметике, мог сосчитать, сколько клеток было на цветной рубахе стрелка, и сколько морщин бежало от светлого озерного глаза на неровно загорелую веснушчатую щеку. И навсегда засел в мозгу медведя отпечаток молекулы резкого запаха пота, истекающего из давно не мытого тела человека.

Медведь прекратил лизать рану, когда услышал приближающийся шорох сухой травы. Сначала издали — скребущее ширк-ширк, словно кто-то точил нож, потом все ближе. Сквозь густую траву, в которой лежал раненый зверь, ему ничего не было видно, но чуткий нос уже уловил ненавистно резкий, удушающий запах пота. Убийца со своим страшным оружием приближался, и у медведя не было сил уйти. Страх тоже пропал, и он почти безразлично ожидал приближающегося человека. Он не хотел умирать, но и бороться за жизнь уже не хотел тоже.

А между тем за стрелком в лес бросился его напарник, крича и размахивая руками, чтобы остановить, вернуть назад. Наконец, в пяти метрах от затаившегося, теряющего сознание зверя, ему удалось догнать запыхавшегося охотника-неудачника.

— Ну-ка отдай ружье, дебил! — кричал преследователь, хватая за горячий еще ствол. — Ты что делаешь! Если подранок, то спрячется и задерет, не успеешь оглянуться. Зачем стрелял? Сдался тебе этот медведь?

Стрелок тоже устал, охотничий азарт, погнавший его за медведем, вдруг прошел, и он сопротивлялся вяло, а потом и вовсе отдал ружье.

— А что такого! Подумаешь, медведь! Завалил бы, мяса и нам хватит, и продали бы.

— Да в магазине твое мясо! А ты, мазила, соображаешь, ты Хозяина ранил. Если он выживет, будет тебе радость. Медведь тебе не простит.

— Подумаешь! Я так влепил ему, рыжему, — не выживет. Жаль, далеко убежал, не найдешь в лесу, если и сдохнет.

— Нет, если он так резво бежал, то оклемается, выживет. А тогда — берегись! Ты откуда здесь взялся? На заработки приехал? В гости? А медведь здесь хозяин. Он здесь тысячу лет живет, а мы приблудные, чужие. Почему мы свои порядки должны устанавливать на всей земле? Кто мы такие, чтобы всех убивать? Так знай, Хозяин зла не забывает!

— Да не пугай, не боюсь! Я его все равно завалю.

— Дурак ты, и не лечишься. Хозяин поумнее нас с тобой. Нельзя его трогать, запомни!

Они еще долго топтались, чуть не наступая на медведя, распластавшегося за раскидистым и негустым кустом стланика, пока, наконец, не побрели к дороге, все так же переругиваясь.

Медведь на какое-то время впал в небытие, не пропустив крещение — теперь он получил имя собственное — Рыжий, отделяющее его от всей безликой массы соплеменников. Хотя только спьяну можно было увидеть в его светло и темно каштановой шкуре рыжие тона. Очнулся он, когда над лесом уже блистали опаленные внезапным осенним холодом белые и голубые, и зеленые звезды. Он страшно хотел пить, и повернул высохший нос в сторону, откуда тянуло влагой таежной реки, с запахами рыбы и водорослей. Он точно знал, что именно эти водоросли и нужны ему как лекарства.

Несколько раз пытался он подняться и идти, но, сделав два-три шага, он падал набок, неожиданно и непонятно для себя теряя равновесие. И это злило медведя, он хрипло рявкал, долго лежал, тяжело дыша, и снова поднимался на два-три шага.

Только к утру добрался он до быстрой прозрачной речушки с серыми скользкими камнями между длинными космами водяной травы на дне и шумно свалился с крутого берега. Он долго пил холодную, плотную воду, чувствуя, как остужают, обезболивают потоки воды его погруженные в течение раненую лапу и пробитый бок, и, не менял позы, наблюдал, как светлеет небо на востоке и невидимое солнце слизывает увядающие звезды.

Снующие мимо него вверх по течению крупные жирные нерки и редкие кижучи — вожделенная добыча всех медведей — вовсе не интересовали Рыжего: есть он не хотел и не вспоминал о вечно раздражавшем прежде голоде. Он не будет есть еще неделю, несколько раз в сутки спускаясь к воде, чтобы остудиться и утолить жажду, пока распухшая левая лапа, перестанет ныть и начнет сгибаться, хотя и при больших усилиях с его стороны.

Не сразу, постепенно возвращалось к нему ощущение бесконечного разнообразия окружающего мира, свернувшегося вдруг до отупляющего и оглушающего дерганья в непослушном израненном теле. Только через пару недель он почти забыл о своих бедах и снова с азартом предался рыбалке. Целыми днями стоял в холодной воде, выхватывая из ледяных струй белых, серебристо сверкающих на солнце рыбин.

Рыб было много, они плыли вверх по течению стаями одна за другой. Ему только и нужно было затаиться и в какой-то миг запустить лапу под белое брюхо проскальзывающей мимо нерки. Она взлетала в воздух, и, если не удерживалась на острых его когтях, то все равно шлепалась о гальку на берегу, и ему оставалось выскочить к ней раньше, чем она сумеет скатиться в реку. Сначала Рыжий стоял так, чтобы рыба находила на него справа, под левую лапу. Но сколько ни пытался он зачерпнуть ею скользящую под водой добычу, ничего не получалась. Он то не успевал вцепиться когтями в подбрюшье, то слишком растянуто и вяло стряхивал рыбину, и она не долетала до берега. Тогда он останавливался, досадливо глядел на непослушную и нерасторопную лапу, раза два даже пытался потрепать ее в зубах, как бы наказывая за нерадивость, и не хотел смириться, что ничего уже не поправить.

И снова Рыжий вспоминал эти глаза свирепого человека, искалечившего его лапу, и стонал от бессильной злобы. Теперь удачной рыбалка была только тогда, когда лосось попадал под правую лапу, и он вскоре приспособился и к этому. Ему удавалось нахватать рыбин столько, сколько мог съесть. Рыжий съедал их сначала целиком, но к полудню, чувствуя тяжесть в туго набитом животе, лакомился только мякотью, обгладывая тушку небрежно, оставляя на костях достаточно мяса, на которое тут же набрасывались сторожившие все его движения черные лесные вороны.

Попировав несколько дней, медведь вдруг затосковал. Ему стали сниться какие-то легкомысленные сны. Будто он резвится на поляне, догоняя шуточно огрызающуюся медведицу, молодую, с блестящей шерстью и светлой пелериной на груди. У нее завораживающе сверкают черные глазки и подрагивают в легком похрапывании влажные улыбающиеся губы.

Как раз такую он встретил где-то поблизости в прошлом году, и впервые при виде другого медведя не испытал чувств отторжения и злобы. Он, не таясь, направился прямо к ней и уже издали понял, что она тоже не страшится и не отторгает его, а смотрит хоть и с некоторым удивлением и опаской, но доброжелательно. Так смотрела на него когда-то его мать, с которой он расстался три года назад.

Он подошел к молодой медведице, стоявшей на задних лапах, совсем близко, почти вплотную. Некоторое время они неотрывно смотрели друг на друга, внюхиваясь, упиваясь близким и тревожащим запахом молодых тел. Что-то из детства, давно забытое, взыграло в нем, и ему захотелось порезвиться, покататься в клубке с этой встречной красавицей, от которой шел такой привлекательный запах. И слепило сияние чистой, пушистой, невесомой на вид шерсти.

Но стоило ему попытаться дотронуться до нее, как она отпрыгивала не по-медвежьи грациозно и беззвучно скалила белые острые зубы, то ли сердясь, то ли предлагая ему свою игру. Так, то приближаясь друг к другу, то отдаляясь, провели они весь остаток дня. Ночью он не сомкнул глаз, неотрывно наблюдая за своей новой знакомой, расположившейся на ночлег на песке под корягой. Рыжий попытался было приблизиться к ней, но на этот раз она рыкнула на него так строго и недоброжелательно, что он отступил, лег в десяти шагах и лежал не шевелясь, даже когда комары облепляли глаза, щекотали в ушах и кололи в глубине ноздрей. Ему казалось, что весь смысл его жизни заключался в том, чтобы показать ей, как стойко он может переносить все невзгоды и неприятности жизни, какой он ловкий и сильный. И он понимал, что не преодолеет незримое, как гравитация, притяжение к медведице, заполнившей собой все пространство его существа. Никогда еще не ждал он с таким нетерпением наступающего дня и никогда еще не испытывал такой растерянности перед ним.

Они расстались через три дня совсем чужими, даже опасными друг для друга. Но память об этой встрече воскресла у Рыжего именно сейчас, через год, и волновала, отвлекая от ноющей раны. Собственно, повинуясь этой памяти, он и пришел в эти места, занятые теперь двуногими, с их гремящими вонючими машинами и беспощадными лицами. Медведь искал прошлогоднюю подругу, а нашел увечье. Теперь он окреп, и его снова повлекло к ней.

Однако вместо знакомого аромата ее кожи наткнулся он на резкий, ядовитый запах своего соперника. Этот запах заполнял, казалось, все пространство, подавляя все вокруг, и от него невозможно было освободиться.

Медведь то фыркал, выдавливая из ноздрей зараженную влагу, то опускал морду в холодную струю, прополаскивая пасть, — ничего не помогало. Грозный запах сильного и свирепого зверя нельзя было стереть ничем, он то усиливался, то слабел, но преследовал неотступно.

Этого запаха Рыжему было достаточно, чтобы разглядеть невидимого пока врага, как на фотографии, и он уже не спутал бы своего противника ни с кем другим.

Окончательно утвердился он в своих предположениях, когда наткнулся на клок черной, лоснящейся шерсти в ращепе пихты, о которую соперник вычесывал клещей. Стало ясно, что враг старше его на три года, на голову выше ростом и намного тяжелее. Сколько ни старался, Рыжий так и не мог дотянуться до свежего соскреба коры, которую пришелец, встав на задние лапы, оставил на дереве. Уже по глубине чеса и ширине полос было видно, какие огромные лапы и длинные когти у этого наглеца.

Решиться на встречу с ним означало подписать себе приговор, и Рыжий наверняка постарался бы убраться из этих мест, если бы к удушающему духу соперника не примешивался едва уловимый, мерцающий запах его прошлогодней подружки, словно зовущий его к себе. Этот зов заглушал все его страхи, он безрассудно готов был идти на врага, забыв о плохо разгибающейся лапе и не преодоленной еще слабости от ран.

Наконец, они встретились. Пришелец первым почуял Рыжего и встал на задние лапы на склоне горы. Снизу, на фоне светлого неба, он казался еще монументальнее, словно высеченным из черного гранита. Только белый оскал зубов в красной, пышущей паром пасти, говорили о том, что монумент живой и настроен далеко не дружески. Рыжий успел лишь разглядеть бурое пятно невдалеке — это была, несомненно, его старая знакомая, как пришелец, опустившись на четыре лапы, ринулся вниз с огромной скоростью, рассекая крепкие стебли уже пожелтевшего в верхушках невысокого остролистного бамбука. Через секунду он широкой грудью столкнул Рыжего вниз, под уклон, они покатились кубарем.

Пришелец зубами вцепился сопернику в холку и запустил когти в лохматую грудь, протянув их до незащищенного живота. Рыжий не чувствовал никакой боли, но обессиливающий необъяснимый страх заставил его, увернувшись, броситься наутек, вниз по склону, сминая и ломая кусты и поросль деревьев. Победитель короткой битвы еще несколько десятков метров гнался за прихрамывающим нахалом, но потом вдруг остановился, тяжело дыша и рявкая, проследил, как удаляется соперник и неспешно вернулся к медведице, с интересом наблюдавшей за схваткой.

Отбежав на значительное расстояние, Рыжий упал в глубокий мох, долго лежал неподвижно, унимая сбившееся дыхание и с ужасом ощущая, как источается из располосованной груди его кровь. Но страшнее боли угнетало его унижение, которое он пережил на глазах у подруги. Ему казалось, что теперь вовсе незачем жить, что теперь любая мышь, мелкий бурундук будут смеяться над ним и перестанут бояться и прятаться при его приближении. Ощущение хозяина жизни, которое питало его волю все эти годы, источалось с каждой каплей крови.

Кое-как собрав остатки сил направился Рыжий в сторону от места схватки, постанывая и хромая. Он не поднимал глаз к вершинам поросших лесом сопок, невольно опасаясь снова увидеть монументальный силуэт своего торжествующего врага. Изгнанный с позором, он несколько ночей без цели и смысла бродил то вдоль шумливых речек, то взбирался на холмы и сопки, пока не наткнулся на пустынную в этот час дорогу. И словно током пронзило все его израненное тело, он вдруг понял, что исток всех его неудач и мучений где-то здесь, у этой ленты-змеи, разрезавшей его мир пополам. И снова высветилось в памяти лицо человека, с безжалостными глазами. Он, и только он — первопричина всех его злоключений. Ненависть всколыхнула растерзанное тело, и в потухших глазах засверкал недобрый огонь. И он залег у дороги, внюхиваясь в слабые запахи, долетавшие к нему от людей и машин, отсюда казавшихся мелкими букашками. Он ждал, когда пахнет наконец тем, ненавистным и едким, навсегда впечатанным в мозг.

В этот день Василий, дорожный рабочий, был не в духе. С утра им овладела какая-то смутная тревога, хотя небо было на редкость ясное, без единого перышка, и солнце грело не по-осеннему жарко. Работы на день было немного, вся бригада уже нацелилась на рыбалку, да ожидался проезд какого-то начальника из Петропавловска, и нужно было изобразить сильную занятость. Но кюветы были давно расчищены, ямки присыпаны щебенкой, и ничего не приходило на ум, кроме как взять косы в руки и снова пройтись по выкошенным еще месяц назад обочинам.

Василий работы не чурался, свое дело исполнял на совесть, и терпеть не мог показухи, без которой дорожные работы обходиться не могут никак. Потому, посшибав пыль с невысокой стерни часа два, он с досады плюнул, бросил косу и крикнул напарнику:

— Петро, ну его к ляду, надоело. Ты постой, а я пойду к роднику, хоть умоюсь.

— Давай, валяй. Далеко не уходи, як джипы покажутся, я свистну, а ты вертайся.

— Да я мигом, и водички холодной принесу, — согласился Василий и, прихватив с собой пластиковую бутылку, двинулся в сторону от дороги.

Как только он отделился от серого полотна, медведь часто-часто заморгал подслеповатыми глазами, и ноздри его мелко и часто задрожали, пытаясь уловить далекий, еще не проделавший свой воздушный путь запах. И как только внутрь, заполнив все пространство мозга, ворвался неизгладимый дух этого существа, так изменившего его жизнь, Рыжий медленно соскользнул со своего наблюдательного пункта и бесшумно и быстро, опираясь на три здоровые лапы, бросился наперерез человеку.

Василий не прошел и тридцати метров, как перед ним, словно призрак, вырос взъяренный медведь. Зверь стоял в десяти метрах на задних лапах и, оскалившись, неотрывно смотрел на человека. Безжалостно и отрешенно. Василий сразу понял его намерения, но две-три секунды не мог собрать мысли и стоял как вкопанный. Только пустая бутылка выпала из ослабевшей руки. За эти секунды и медведь не шелохнулся, только черные глаза, казалось, разгорались, как от ветра разгораются угли потухшего костра. И едва зверь опустился на четвереньки, как человек повернулся и бросился бежать к дороге. Он сделал всего два-три шага, как понял, что добежать до нее ему не успеть. Он метнулся к стволу сучковатой, корявой березы и стал карабкаться по нему с быстротой кошки. Он уже зацепился за сук и подтянул тело, когда острые когти правой, здоровой медвежьей лапы вцепились ему в поясницу, в мгновение ока содрав брюки вместе с кожей до самой лодыжки. Человек закричал так, что даже медведь на миг оторопел и замер, но тут же когти второй, раненой лапы вонзились в оголенное бедро и рывком потянули человека вниз, к земле. Падая, он продолжал кричать, пока зловонная пасть зверя не сомкнулась на его шее.

А от дороги уже бежали люди с косами. Они окружили место побоища, один сунулся было к медведю с косой на перевес. Рыжий на миг оставил жертву, приподнялся, неуловимым движением выдернул косу из рук рабочего и так швырнул ее на ствол березы, что рукоять косы разлетелась на три части. Торчавшая во все стороны шерсть на загривке, раскаленные глаза и почти непрерывный рык из окровавленной пасти остудил все горячие головы. Теперь никто не решался хоть на шаг приблизиться к медведю и его жертве. Убедившись, что осадившие его люди агрессии не предъявляют, он снова принялся за человека, полуживого, конвульсивно дергающего членами и хрипло выдыхающего кровавые пузыри изо рта.

— Ружье где, а, Петро? — вполголоса выкрикивал кто-то из окруживших кровавую сцену.

— Да я его на базе оставил. Лето, некого стрелять-то, — оправдывался он шепотом.

— Что же делать? Милицию надо с автоматами.

— Да где ж ее взять. Бестолковые и беспомощные эти разговоры с дрожью в голосе и сочувственной мукой на лице продолжались бы долго, но на дороге показался кортеж из нескольких джипов — то ехал долгожданный высокий гость. Из машин заметили необычную кучку людей у дороги, колонна остановилась. Сначала посмотреть на спектакль смерти вышли водители, но вскоре и вельможные люди с некоторого отдаления брезгливо и с прорастающим сквозь брезгливость страхом наблюдали за медведем-каннибалом. А тот, освоившись, схватил добычу за предплечье и легко потащил в чащу. Люди зашумели, замахали руками, и медведь бросил жертву, уже бездыханную, сел у нее с грозным видом как бы показывая, что свою добычу не отдаст никому.

Между тем один из прибывших уже позвонил по спутниковому телефону и сообщил, что наряд милиции уже едет. Оставалось ждать. Самым спокойным из ожидающих, казалось, был медведь. Он, по всей видимости, потерял интерес к людям и спокойно наблюдал, как из подкатившего уазика выскочили двое милиционеров с короткими автоматами наперевес и направились к нему. Медведь чуть привстал при их приближении и не двинулся с места. Он смотрел на них так, будто уже сделал основное дело своей жизни — спокойно и свысока.

Виктор Лосев. Журнал «Охотник», 2007 год.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *


9 × = тpидцaть шecть

hogan outlet hogan outlet online louboutin soldes louboutin pas cher tn pas cher nike tn pas cher hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher woolrich outlet woolrich outlet pandora outlet pandora outlet