Легкомыслие? или упрямство?

Недавно счастливый случай свел меня со старинным другом по некогда работавшей на Дальнем Востоке охоту строительной экспедиции Мещеряковым. Он уже давно вошел в серьезные года и коллеги звали его теперь уважительно Владимиром Степановичем, для меня же он оставался просто Володей, все таким же проворным и разворотливым, и в то же время обстоятельным и разговорчивым охотоведом, главным в жизни которого были тайга с серьезным зверем, надежное оружие и верный четвероногий друг непременно лаечной породы.

Мы с ним давно не встречались, нам было и о чем поговорить, и что вспомнить, тем более что экспедицию погибельно разорили перестроечные реформы, будь они неладны, и судьбы многих наших сотоварищей запутались, вошли в тупик или повисли в воздухе, ибо особенно непросто стало найти работу по специальности охотоведу. Иные подались даже в коммерцию, не от хорошей жизни, разумеется, а чтоб не сгинуть вовсе.

Я пригласил его сейчас же пойти ко мне на работу и в кабинете поговорить обстоятельно и без помех, благо имелось в моем сейфе нечто вроде эликсира собеседования... И он не отказался.

Более всего мы вспоминали таежные скитания. И так вот говорили, говорили, рассказывая всякое, и неожиданно «сошлись» на верховьях Бикина, уносящего холодные воды к далекой Уссури с наиболее глухих и мрачных дебрей Сихотэ-Алиня, по которым ни Пржевальский, ни Арсеньев, ни кто-либо другой из числа знаменитых первопроходцев не хаживали. Я там работал в 66-ом и 73-ем годах, Володя — в середине 80-х. И надо же было так случиться, что лучше всего и ему и мне запомнился крупный бикинский приток Зева.

Никто не знает, почему так назвали эту сто сорокакилометровую реку — неукротимо бешеную, бурную, для плавания на лодках даже с мощными безотказными моторами край как опасную и коварную. Вода в ней адово грохочет между крутобоких гор и скал, то и дело обрывающихся в каменное ложе потока отвесно, и в этих «трубах» она белопенно кипит и грохочет огромными водоворотами между грозных валунов и островерхих останцев. И особенно непросто было провести лодку между ними, и приходилось то и дело причитать: пронеси, Господи, клянусь жить дальше набожно и безгрешно.

Как сейчас помню: могучий поток с яростным ревом остервенело бьет то в одну уходящую в поднебесье каменную стену, то в другую, круто и зло изогнувшись. Между скал с той стороны и этой большие и малые, но все шумные волны несутся вроде бы бесконечным караваном испуганных верблюдов, а над ними носятся долгие-долгие ревы, стоны и эхо.

Такой я помню Зеву. А Володе рассказываю, словно он ее не видел:

— Кажется, сквозь одну такую «трубу» пронесло. Успокоилась вроде бы река, растеклась зеркальным плесом, разукрашенным отражениями неба с облаками и затаеженных гор, глухо и недовольно рокоча за кормою. Но спереди уже быстро нарастает гул нового водоворотного ада... И вот он уже совсем близко... Сопки и скалы вплотную надвинулись, небо опустилось, и вода зарябила... И уже видно, что река упирается в широченно-высоченную скалу от берега до берега и проваливается под нее как в преисподнюю. Лодку неудержимо несет прямо на эту скалу и почти невозможно ею управлять, а главное — не сообразишь, куда ее направить, а назад уже не развернуться. В голове мелькает обреченно: все, хана... Но вот ударяет в глаза спасительный зеленовато-голубой просвет, и мгновенно направляешь туда моторку на полной скорости, и она чудом проскакивает совсем рядом с жутким волнобоем потока, всей мощью обрушивающегося на эту неприступную скалу... А через несколько мгновений рев и грохот опять остаются за кормою, и лодка плывет, устало качаясь, вдоль небоскребно высокого и нескончаемого обрыва...

Володя очень даже внимательно меня слушает, но так ему хочется сказать свое, что я смолкаю. А он тут же как бы подхватывает мои последние слова:

— Вот-вот, все так. А представьте Зеву в осенний ледоход, когда вода прет льдины, и они то в одном месте русло запруживают, то в другом, а уровень воды то на глазах поднимается, и поднимается до трех-четырех метров за сутки, то обваливается что из лопнувшей по всему днищу цистерны. А мороз! И то на одной высоте ледяной припай у крутых берегов образуется, то на гораздо меньшей... А бывает и так: запрудило речку где-то внизу, вспухла она водищей, выдохлась и стихла было, клубясь морозным паром... И затянулась этаким в два-три пальца толщиною льдом от берега до берега... И вдруг вода пошла вниз — прорвало-таки запруду! Придешь в такое место днем позже и удивишься: река грохочет где-то внизу, и как бы под собственным небом из льда. Потом он посредине реки провиснет под своей тяжестью и ляжет на воду, а вот у берегов, к которым крепко примерз, не опускается. И образуются пустоледья. Заглянешь туда через какой-нибудь щелястый разлом — жуть берет. Подумаешь: не дай Бог туда провалиться, там такую тяжкую погибель принимать придется, потому что не выбраться.

Я намеревался было рассказать, как однажды долго и трудно вызволял из такого подледья угодившего туда охотника, о чем я догадался по отчаянному собачьему бреху, и на счастье бедолаги оказался в моем рюкзаке длинным и крепкий капроновый строп... Но Володя никак не давал паузы, и видел я по его глазам, что хочет он рассказать нечто интереснейшее. Ну и ладно, думаю, рассказывай, слушать-то я с малолетства люблю больше, чем говорить.

— В ледоход было. Осенью, — начал Володя, угнездившись в кресле. — На той самой Зеве около устья Антоновского ключа. Со своим Буркалом я там базировался... И вот однажды мне понадобилось перейти в соседнее зимовье. По сопкам до него было километров пятнадцать, речкой же вполовину меньше. С вечера я походил по ее берегу, увидел на недавно выпавшем мелком снегу несколько медвежьих следов разной давности с низовьев в верха, к берложьим местам — как раз было время таких переходов, и подумал: раз медведи проходят этим берегом, проберусь и я. На худой случай поднимусь в горы... А самого необходимого груза набралось в рюкзаке тяжеленно, и решил я на эту ходку взять из оружия что полегче — мелкокалиберку. Да и ту вздумал прихватить на случай, если Буркал облает какую-нито зверюшку или птицу... И не сообразила дурья моя голова, что очень даже могу повстречать спешащего на берлогу медведя, и не одного, да еще на очень узкой дорожке. Ну, хотя бы лично знакомого злыдня, здорово мне досадившего и напакостившего этой осенью. Только вот не знаю, сразу ли о нем рассказать или по ходу этой были?

Я попросил «сразу», благо за годы своей таежной жизни натерпелся от этих косолапых бандитов предостаточно, и было мне интересно, чем же насолил один из них Володе Мещерякову. И он продолжил.

— То зимовье построили недавно, а поставили его на лесном прогале в низовьях небольшого, однако глубокого притока Зевы. И надо же было такому случиться, что повалившиеся в конце лета старые ели сделали площадку у избы для посадки вертолетов непригодной, и пилот высадил меня с грузом на просторной косе по другую сторону речки: переберешься, мол, другого варианта не дано. Я вздохнул, но не возразил... Однако глубина в той речке оказалась мне по грудь, и не было поблизости мелких перекатов, поэтому пришлось перебираться со всей поклажей чуть ли не вплавь. Хорошо, что те осенние дни были теплые и тихие, как это часто бывает у нас в октябре. Подумал еще, что у печки быстро обсушусь и согреюсь, да имелось у меня еще чем согреть нутро свое.

Поулыбался мой рассказчик, походил по кабинету, закурил, постоял у раскрытого окна, пуская дым наружу, и опять заговорил:

— Перетаскал я груз и вымахал на берег мокрым-мокрехоньким. И остолбенел: от избы остались лишь нижние венцы сруба, все остальное, в том числе крыша, двери и окна, было развалено, разодрано, сломано и разбросано. Узнал фирменную медвежью работу... Ну ладно, сожрал продукты, но зачем же было в клочья рвать постель и одежду, и бить посуду, кастрюли и ведра сминать в лепешку для чего? Ведь вот же какая пропастина!.. Трое суток я восстанавливал жилье, ночуя у костра. А коли бы осенняя расхлябень с дождем, снегом и ветром? Не в первый раз испытывал этакую пакость, и не в тот день воспылал к медведям злобою, но тут залютовал до скрежета зубовного... А на другом речном берегу метрах в ста темнел высоченный мыс, густо заросший старым ельником. И все время он притягивал к себе и мое внимание, и собачье. Все время чудилось, что кто-то, а, скорее всего, медведь-пакостник, за нами оттуда внимательно, может быть и злорадно, наблюдает... Буркал, конечно, давно бы уловил подозрительные шумы в том месте, но все заглушал шум реки. И обонянием засечь подозрительное он не смог, потому что ельник был на такой высоте, что все запахи оттуда пластались намного выше голов наших. И все же пес подолгу в то место очень внимательно глядел, навострив уши и шевеля мочкой носа, и это мне о многом говорило... Ладно, думаю, доберусь до тебя. Вот только закончу авральный ремонт. Долг платежом красен. И к тому же надо было упредить такие же разоры в ближние недели и предстоящие годы... Пошел через три дня, оставив лайку стеречь зимовье. Возьми я пса, он быстро нашел бы медведя, но задержать его до моего подхода не смог бы, конечно. В одиночку мне легче было к нему подойти на верный выстрел. Если он там почивает, разумеется. Отдыхать после сытой кормежки, а был в тот год в тех местах отменный урожай брусники, медведь любит в таких вот крепях... И вроде бы совсем не к тому еловому мысу направился, а берегом реки в другую от него сторону. Но, скрывшись за поворотом, нашел широкий мелкий перекат, и перебрел через нее. Перебрел — и направился в обход ельника, с тыла решил в него тихо войти. И вошел. В ельнике было сумрачно, между замшелых стволов ничего не было видно дальше всего двадцати метров, какие-то странные тени невесомо плавают. Но толстенный слой сфагнума позволял идти совсем неслышно. И шагал я, шагал, всматриваясь в сумрак, и уже обрыв к реке стал просматриваться... Увидел старые и свежие медвежьи следы и экскременты из гольной брусники. «Тут он, — решил, — но где же?» Минуту стою, изготовив карабин, другую... Решил присесть на широкий пень, что как бы вырос предо мною. А опускаясь на него, ненароком громко хрястнул сухой корою. И тут же. затрещало, заухало, да совсем рядом! Медведь то был. А как он бежал!.. Сколько раз приходилось видеть убегающую или нападающую эту зверину, а вот каждый раз удивляюсь его стремительной прыти. А этот был большой и жирный, окорока что у тяжеловозного мерина... Я выцеливал его между стволов, но хорошо выстрелить не смог: пуля ударила-таки в елку. Но и то хорошо, что сильно напугал почивавшего было топтыгина, а вдогонку ему громко прокричал, чтоб знал тот, что со мною шутки плохи... Выстрелить по нужному месту не сумел, зато заметил, что левое ухо у зверя было глубоко разорвано, а его морда оказалась необычно светлой, палевый какой-то. Еще подумал тогда: эти приметы надо крепко запомнить, словно знал, что еще встретимся, да обязательно в узком месте.

— Что, и в самом деле встретились? — нетерпеливо спросил я.

Но Володя махнул рукой таким образом, что я сразу понял сей жест: не мешай. И коротко ответил на мой вопрос:

— Встретились. Но дайте досказать... Не успел я откричаться и еще слышно было, как трещит медведь по кустам, как мимо моих ног промчался Буркал, тут же усек шум убегающего зверя и ринулся за ним. Звать назад этого горячего пса было бесполезно, да и подумал я: пусть и он попугает таежного громилу. Потом подзову его выстрелом, который он приучен воспринимать как строжайший приказ явиться к моим ногам.

Ну а теперь вернусь к тому походу... Вышел рано, — говорил теперь Мещеряков, неспокойно прохаживаясь по кабинету. — А уже через час, пройдя всего ничего, с горечью подумал, что и в самом деле не всегда ближний путь короче. Лед меня не держал, куда ни ткни палкой — пробивает его. Однако возвращаться не стал... Еще через два часа очень трудной тропы по медвежьим следам я пожалел, что не возвратился вовремя, и все же продолжал идти вдоль реки, как говорится, к пункту назначения. Она окончательно еще не застыла, но теперь ревела под нетолстой ледяной крышей, припорошенной снегом толщиною в спичечный коробок. В одном месте сорвавшимся с береговой кручи увесистым камнем лед пробило, я заглянул в подледье и ужаснулся... Там был ад. Вода бушевала между обледенелых валунов не менее чем в двух метрах от ледяной крыши, огромные ледяные глыбы наподобие пещерных сталактитов и сталагмитов свисали сверху и поднимались снизу. А между ними реку цедило вроде бы сквозь фантастические драконовы зубы. Буркал подошел и разделил мой интерес, тоже заглянув в дырку. И предусмотрительно отошел к берегу, хотя лед его держал вполне надежно. А берег тот как-то для меня незаметно стал отвеснее и выше, и шагать теперь приходилось по узкой стежке битого камня, сцементированного льдом. В иных местах эта стежка оказывалась наклоненной к ледяной крыше над рекою, жуткий шум которой она не могла заглушить. В других же та самая стежка и вовсе исчезала, и идти приходилось по козырьку из ледяных наплесков. И я неспокойно подумал: а вдруг оскользнусь — и на эту крышу? Отковырнул от обрыва большой камень и бросил его туда... Он пробил лед и шлепнулся о воду где-то далеко внизу, а из дырки предупредительно дунуло холодным паром... И я не заметил, как в моих руках оказалась длинная жердь, так кстати прилепившаяся к берегу. Всего лишь кое-какие сучки надо было срубить ножом.

Как бы заново переживая то давнее, Владимир Степанович заметно волновался, не так и спокойно слушал его я. С большим интересом. Даже телефон отключил и дверь прикрыл поплотнее, чтоб не мешали мои сослуживцы и не отвлекали.

— А впереди, — продолжал мой собеседник, на этот раз присев со мною рядом, — показалось нечто вроде залома из спрессованного плавника. Подумал: пойду до него, отдохну, перекурю и приму решение. Отдохнул, перекурил... И пошел вперед Решил так: буду идти берегом до тех пор, пока не окажется возможности взобраться на него и продолжить путь сопками... И так вот шел от одного кривуна к другому, и оказался между все так же коварной рекою и высоченным, совершенно отвесным базальтовым берегом. И уж совсем было решил возвращаться, хотя и тянулись вдаль медвежьи следы, но успокаивающе расширилась каменная стежка-дорожка до двух метров, а время перевалило за полдень, и впереди вырисовывался соборно высокий утес... А за ним сердито залаял Буркал, как лает он обычно на очень серьезного зверя. И было мне давно известно, что теперь этого настырного отважного кобеля от обожаемого им «мяса» можно оторвать лишь призывным выстрелом и командой «Ко мне!» И только подумал: «Не дай Бог, медведь, за плечами ведь мелкашка», — как собачий лай заглушил злой медвежий рев.

И опять примолк мой друг, и снова зажег сигарету, и долго пускал голубые кольца дыма в потолок. Пока я не подтолкнул его:

— Ну, рассказывай же! Да объясни, наконец, почему раньше не ушел с этой страшной тропы в тайгу, не взобрался в сопки, не повернул назад, в конце концов...

— Спросите о чем попроще... Но ведь перед встречей с этим медведем я уже собирался было взобраться, да не оказалось возможности. А я ее упорно ждал: вот сейчас будет, еще немного прошагаю и... И так вот дошагался до очень нежеланной встречи с медведем. А теми минутами небо как-то незаметно и быстро затянуло мороком, и повалил крупными, что белые махаоны, хлопьями снег. Мельком взглянув в небо, увидел, как по нему бежали обрывки туч, что бывает перед затяжным циклоном с метелью... А медведь тоже не пожелал улепетнуть просто так. Ну, хотя бы в тех же поисках возможности уйти с дороги человека в сопки. Может, помнил, что такой возможности вблизи нет? Но определенно лучше меня он чувствовал приближение снежной непогоды, а нужно было ему залечь в берлогу до нее, чтоб не оставить следов своих и спокойно наблюдать, как падает снег и воет ветер, из продуманно и старательно приготовленной загодя берлоги. И потому-то спешил... И погнал он мою лайку назад, и выгнал ее чуть ли не к моим ногам у основания того самого соборно высокого утеса, к которому и я мчался во всю возможную под тяжелым рюкзаком скорость. Никогда так трудно не бегал, хотя всякое бывало.

— Ну, конечно же, безумству храбрых поем мы славу, — съязвил я. — Тигр из-под собак частенько бросается на незаметно подошедшего охотника, уссурийский же медведь, смею тебе напомнить, гораздо опаснее для человека. На что ты, друг мой, надеялся, бросаясь по открытому месту навстречу обозленному медведю? Всего лишь с малопулечкой?

— А и сам не знаю. Помчался, конечно, бездумно. Потом-то осудил самого себя, хорошо то, что хорошо кончается, а вполне могло бы быть гораздо хуже. Русский мужик спокон веку богат задним умом, да охотоведу-одиночке, как в той же мере и охотнику, в тайге надобно бы «передними мозгами» соображать... Тогда же... Разумеется, то было если не безумие, то легкомыслие обязательно... Но вернемся к делу.

...Мы увиделись с расстояния около двадцати метров и узнали, конечно же, друг друга сразу. Привстав на задних ногах этаким громилой, медведь как бы специально показал мне светло-палевую морду и разорванное ухо. И тут же принялся яростно грозить мне: клацать зубами, бренчать когтями, короткие атакующие броски делать... И вот замер, и привстал, изучая произведенное на нас впечатление. И обескуражился, поняв, что не испугал нас... Ну, если говорить объективнее — не обратил в бегство. Но когда я стал в него целиться, интересуясь у себя самого, тверда ли рука моя и не дрожит ли мушка малопульки, переводя ее с переносицы на висок, затем в ухо, а Буркал, ожидая выстрела, вконец ожесточился и атаковал верзилу, тот подался прочь, благоразумно решив, что с этими шутки плохи. И проворно скрылся за утесом. Я же взял разгоряченного пса на поводок и присел на сброшенный рюкзак, умеряя дыхание... А снег валил все пуще, и уже завывал по горным вершинам ветер. А я стал старательно катать в себе вопрос: не лучше ли вернуться и — поскорее... Но пошел вперед, надеясь, что появится-таки возможность взобраться наверх, или же медведь уступит нам тропу, и та расширится хотя бы до двух метров, или ледяная крыша опустится на воду и потолстеет до той меры, что если и не медведю, то мне представится возможным перебраться на другой берег, пологий, и для ходьбы, должно быть, не опасный.

— А метров через триста, — говорил Мещеряков после минутного раздумья, — я увидел на присыпанном снегом речном льду странные вроде бы следы, однако тут же их и «прочитал». Понимая не хуже меня ненадежность льда и погибельную опасность провалиться под него, медведь решил попытаться перебраться на тот берег... на брюхе, широко разбросав ноги. Между отметинами когтей правых и левых лап было около двух метров. Распластавшись недалеко от берега и прислушиваясь к подледному грохоту, он долго не решался ползти дальше, а тем более подняться на ноги. И растопил под собою горячим брюхом снег. Умный ведь зверина, отлично оценивал обстановку, и в общем, пожалуй, получше меня... А когда понял, что и в лежачем положении лед его долго держать не будет, стал разворачиваться к берегу, а на этом развороте под ним, однако, треснуло, потому что, судя по и в этом месте протаявшему снегу, обмер от тревоги бедолага. А, успокоившись, пополз назад... задним ходом, верно решив, что этот маршрут испытание на прочность выдержал и потому лед надежен... И еще я понял по следам, что, почувствовав, наконец, под собою твердую опору, медведь на радостях несколько раз пробежал на прыжках вдоль берегового отвеса в одну сторону и другую этакую короткую дистанцию. В четверть сотни метров. Пока не услышал и не почуял мое с собакой приближение. И приближение недруга засек, и его безбоязненность понял, и, вероятно, тоже решил продолжать идти обратным ходом до возможности взобраться наверх или перейти через реку. — А скальный берег тянулся стеною? — поинтересовался я.

— Да, так и тянулся, но не только вдоль реки, но и куда-то в небо. А снег повалил так густо, что видимость сократилась до трех десятков метров. Остерегаясь вполне возможной засады, я спустил Буркала с поводка, он незамедлительно рванул вперед и через несколько минут азартно забрехал. Потом по этому бреху и медвежьим взревам я догадался, что схватились и закружились медведь и собака. И вдруг все смолкло... Я снова обеспокоено ускорил шаги почти до бега, а через пяток минут увидел истоптанное место схватки, поодаль лежал мой храбрый пес, зализывающий не столько пораненное, сколько зашибленное супостатом бедро, виновато на меня поглядывая и словно извиняясь за промашку. А за корчем, прижатым и примороженным к скале высокой водой, чернела вытаявшая в снегу лежка медведя, вполне возможно решившего померяться с нами силою этаким внезапным, очень коварным нападением. Не будь со мною Буркала... Впрочем, без него я, после встречи со Светломордым на той очень узкой тропе, определенно вернулся бы назад. Никогда я не был трусом, но и безумству храбрых песни не пел, потому что настоящая храбрость не бывает безумной, и более того, ей свойственна осторожность... Не слишком ли умно рассуждаю, — спросил он у меня и широко улыбнулся. — И все же я тогда проявлял легкомыслие.

— В чем ты его видишь в этом месте рассказа? — спросил я.

— А в том... Давно бы надо было вернуться назад от греха подальше. Доведись теперь оказаться на узкой таежной тропе против медведя с малопулькой, ни за что бы не полез на рожон... К сожалению, в тайге мы случаями бываем такими вот нерассудительными потому, что надеемся на опыт и бывалость... Сколько печальных примеров тому... Но будя, продолжим рассказ. На чем я остановился? Ах да, увидел лежку медведя за корчем... Снег в те минуты не просто валил — его несло тучами разыгрывающимся ветром. Заметно темнело и холодало. Оставалось не более двух часов светлого времени и неопределенное расстояние до избы. Назад возвращаться теперь в такую непогоду по столь коварной тропе стало уже не реально. Взбираться на сопки, предстань к тому возможность, было тоже погибельно, потому что там без тропы по багульнику, сфагнуму и валежнику выдохнешься за час и костра не разведешь, да и что толку от костра в этакую пургу?.. И мы зашагали вперед, отдавшись воле божьей. Я — впереди, Буркал, оседая на заднюю ногу, чуть приотстав, тем не менее принюхиваясь и прислушиваясь к тому, что надвигалось на нас спереди. С одной стороны неодолимо высокий крутяк берега, с другой — все та же погибельная речка, а впереди крепко осерчавший на нас медведь, не очень-то и желающий уступать нам дорогу дальше. На что я надеялся, шагая в сторону медведя? Да только на то, что найдется зверю возможность разминуться с нами сопками или рекой. Что ему снежная метель?.. И все-таки я держал малопульку изготовленной к выстрелу. Отпугивающего. Впрочем, припоминались мне в те невеселые минуты случаи, когда меткий выстрел с малого расстояния по очень убойному месту «ложил» медведя и маленькой пулькой насмерть, хотя гораздо больше помнилось таких, когда большая, как галушка, пуля из мощного карабина всего лишь дырявила этого очень крепкого на рану зверя. И совсем не хотел я в те минуты, чтобы представилась мне возможность, а тем более неизбежность, выстрелить по этому злыдню, а потому шел я, давая знать о себе покрикиванием в подозрительных местах, где Светломордый мог сотворить другую коварную засаду, пугающе постреливал... А он теперь, поняв безопасное для себя состояние собаки и догадываясь о моем фактическом безоружии, не стеснялся себя показывать во весь свой рост на задних ногах и с задранной головой. Он то и дело как бы поджидал нас, разглядывая и устрашая, около поворотных мест, каменных глыб или больших коряг, и нахально подпускал к себе метров на двадцать, клацая зубами и бренча когтями. Но на наших же глазах он дважды пытался взобраться по каменным осыпям в расщелинах скал наверх, чтоб отвязаться от нас наконец бескровным способом. Ведь непогода так торопила его! Но оба раза скатывался вниз вместе с шумным каменным потоком, зло взревывая и косо на нас поглядывая... И еще раз он предпринял попытку переползти через реку по очень коварному льду, и на этот раз отполз от берега метров на десять, однако вернулся — опять тихим «задним ходом». И ведь очень правильно сделал! Я ударил палкой в лед в нескольких местах — она пробивала его и уходила вниз, как бы далеко я туда ее не просовывал... А чем ближе подступал вечер, тем неспокойнее становилось на душе. И в довершение всех моих бед за очередным кривуном я увидел уже двух взрослых медведей и пестуна. Они определенно поджидали меня, а увидев, неохотной развалочкой пошли вниз вдоль реки. А я опять присел на рюкзак, на этот раз обдумывая новую проблему: а не окажутся ли эти втроем смелее и наглее? Тем более, что за новоявленной медведицей ковылял определенно ее великовозрастный детеныш! Да и непогода провоцировала... Однако важным для меня оказалось то, что были они зажиревшими «под завязку», а потому и благодушными, и судьбу свою испытывать лишним разом не желали. Это я ее дразнил Бог знает почему, когда было бы куда благоразумнее уже давно повернуть назад, чтобы на следующий день пойти по сопочной тропе.

На этом месте рассказа так некстати нашли Степаныча в моем кабинете тоже его давние друзья по охотэкспедиции и увели на четверть часа, как обещали. В ожидании финала его таежной были я продумал множество возможных вариантов, и не отгадал. Досказал его возвратившийся Володя:

— Самый критический момент того моего очень трудного дня оказался вот в чем. Выходим мы с Буркалом из-за мысочка, а за ним совсем близко стоят на задних лапах все три медведя, на этот раз определенно поджидая нас в самых решительных намерениях, нагло нас разглядывая и не обращая ровно никакого внимания на уже охрипшую от лая собаку. Не доставало им для нападения маленькой зацепки, и потому я не стал их провоцировать выстрелом. Но мозг работал лихорадочно, потому что ребром встал вопрос кто кого. «Что делать? Как выкрутиться?» — раз за разом спрашивал я себя. Ведь в каждом трудном положении находится спасительный шанс, пусть и единственный... И еще толком не поняв, в чем его можно найти, тот шанс, я медленно снял рюкзак и открыл его... И тут меня осенило: сделать и зажечь факел! Да чтоб сильно и смрадно дымил! Ветер-то дует, слава тебе, Господи, в их сторону!.. А все дальнейшее видится мне теперь как во сне увиденным. Помню длинную палку и намотанную на ее конец большую загогулину из полотенца, бутылку с маслом и фляжку со спиртом... И как зажигал этот почти молниеносно сварганенный факел... И как черно, густо и вонько зачадил он, заслонив от меня агрессоров... Как зафыркали они и затопали-зашуршали в поспешном отступлении... И как я снова набросил на себя рюкзак и заспешил вслед за медведями, оповещая их бром, что вовсе не боюсь их, но может быть и похуже... А сам все думал: не доберусь до избы — погибну, потому что о костре здесь не могло быть и речи. Но развязка этого очень затянувшегося противостояния наступила неожиданно быстро. Еще чадил в моих руках спасительный факел, а мы оказались у того места, где образовался огромный ледяной затор, так сильно запрудивший воду выше него. Потом этот затор прорвало и уровень быстро упал. Однако своеобразная ледовая плотина высотою в несколько метров осталась. А ниже ее река была как река: уже прочный лед торосисто лежал на воде, и даже шума горного потока из-под него уже не доносилось. Медведи увидели и поняли это раньше меня. Буркал первым заметил их едва темнеющими сквозь снежную пелену подвижными силуэтами уже на середине реки. Я прошел до того места, где звери спустились на лед, и увидел по следам, что здесь должно быть, Светломордый сначала сдвинулся на лед лежа и прополз по нему несколько метров, потом поднялся на ноги и долго изучал обстановку, прислушиваясь к шуму воды подо льдом и обдумывая свои дальнейшие шаги. И лишь когда он решительно направился к другому берегу, по его следам пошли медведица и медвежонок. А, почуяв наше приближение, они и не подумали ускорить шаг, как бы уведомляя меня и собаку, что вовсе не боятся, а просто не хотят связываться... Мне казалось, той стороной и пойдут медведи к своим берлогам. Однако не успел я счастливо выкурить ароматнейшую на сей раз сигарету, передыхая на рюкзаке и счастливо радуясь благополучному разрешению очень непростой ситуации, не сказать бы попрямее, как увидел надвигающиеся из снежной коловерти по собственным следам три медвежьих силуэта. Знать, тот берег им не подходил для долгого кочевья к берложьим местам и знакомым не был. И надеялись они, что прошел человек с собакой с этой вековечной медвежьей дороги. Я поспешил взвалить на себя рюкзак — в который уже раз за день! — чтоб на самом деле уйти. А Буркал одобрительно вильнул кольцом хвоста и заковылял-заспешил вперед, раз за разом прогоняя через чуткий нос пропитанный снегом воздух, внимательно всматриваясь вперед и назад, и по сторонам. И я стал догадываться по этому, что наше спасительное жилье близко. Надо же, радость за радостью повалили после такой долгой цепи опасных узлов!.. Скалы вдруг оборвались и резко отодвинулись от берега, а вместо узкой стежки-дорожки потянулась широкая галечная коса... И еще через несколько минут я ликующе определил свое точное местонахождение по собственноручно сделанным неделю назад затескам на трех огромных чозениях... И откуда взялись силы, чтобы бежать к избе? Взглянув на часы, Мещеряков заторопился, опаздывая на деловую встречу. Но я чуть ли не вдогон спросил его:

— Скажи, Володя, теперь-то ты как оцениваешь то свое легкомыслие?

Он без раздумий ответил, словно ожидал этот заключительный вопрос:

— Наверно, это было не только, во всяком случае не столько легкомыслие, сколько упрямство в достижении своей цели. Но не осуждаю я ни то, ни другое, — улыбнулся он. — Без таких вот шальных поступков чего-то в нашей таежной жизни не хватало бы. Как, кстати будет сказано, и без изредка наваливающегося страха... Вроде бы перчика или другой какой специи к лангетам во всю сковороду из свежей дичины...

И не в меру своим серьезным годам резво убежал мой старинный коллега, на прощание посмеиваясь в голос с только ему свойственной особинкой.

Сергей Кучеренко, г. Хабаровск.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *


× сeмь = 21

hogan outlet hogan outlet online louboutin soldes louboutin pas cher tn pas cher nike tn pas cher hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher woolrich outlet woolrich outlet pandora outlet pandora outlet