Ласковые собаки

На заросший большой двор «Союза охотников» льются июньские знойные лучи. Лебеда и другие неизвестные травы, именуемые бурьяном, сонно дремлют. За сеткой, натянутой на столбы, отгораживающей уголок возле забора и каменного ветхого дома, в ямках, тяжело дыша, откинув хвосты, мучатся гончие. Собаки разных пород и мастей. Не совсем чистый арлекин, трехшерстной псовины Фагот, уже пожилой и равнодушный, полуоткрыв светлый вылинявший глаз, следит за мухой, бегущей по передней лапе; - черно-пегий могучий Бродила кровавыми глазами устремился в стену, спуская с раскрытой пасти тягучую слюну; небольшие, крепкой отлитой колодки Задала и Волга мечутся взад и вперед: то принимаются углублять свои ямки, то гоняются за мухами и хапают воздух. Два щенка, пузатые и неуклюжие, пытаются заигрывать то с той, то с другой собачкой, не понимая ни возраста, ни настроения взрослых. По временам вспыхивают ссоры. Обозленные зноем и мухами собаки по ничтожному поводу сцепляются в драку, срывая досаду друг на друге. Глядя на свалку, щенята возбужденно лают, словно гоняют дичь.

На шум выходит Иваныч, сторож союза, он же доморощенный выжлятник. Медленно шмыгая пятками, он подходит к решетке и грозит арапником. На лице его мгновенно проступают капельки пота. Темный треугольник загорелой груди на фоне белой рубахи поднимается и опускается. Иваныч сердится. - Я вас! Только еще раз услышу! Вы у меня!

Он долго бродит по двору, соображая, что бы еще такое сделать, раз уж вышел из прохлады полуподвального помещения. Заходит к собакам, поправляет посуду с водой, дает пинка Вадиле за слишком глубокую ямку и снова стоит среди двора.

Направляется к будке, возвышающейся на четырех подпорках над бурьяном. Из-за решетки на него глядят молочно-белесыми молодыми глазами волчата. Острые мордочки облизываются в предвкушении подачки. Но Иваныч ворчит:

— Что? А давно кушали? Спите, волчки, вечер не скоро. Разве в такую жару кушают? Может, водицы свеженькой дать? Это можно.

Иваныч, дав воды волчатам, закуривает. Ему тоскливо, будто лишился чего-то. Его начальник, доезжачий Летнин, вот пятый день как уехал за собаками в Харьков, и ни слуху, ни духу от него. Иваныч чешет затылок. Привык он к Летнину, вместе кроликов разводили в области, вместе спали возле клеток, когда начался падеж кроликов. Так и кажется, что сейчас раздастся крик: «Иваныч, а собакам есть конина? Беги-ка, постарайся где-нибудь». Иваныч на мгновенье оживляется и снова увядает: Летнина все же нет, и кто его знает, когда он явится.

На ступеньках, ведущих в полуподвальный распределитель, сидели члены правления и любители, завсегдатаи нескончаемых бесед об охотах, и нетерпеливо поджидали Летнина. Он сообщил телеграммой о дне приезда. Наконец вдали по безлюдной улице послышался дробный стук пролетки и взметнулось облако пыли.

— Везет собак! — раздалось восклицанье одного из поджидающих, и все поднялись.

Пролетка остановилась у союза. С подножки сошел Летнин в своей неизменной и летом и зимой рыжей кубанке. За ним на своре соскочили утомленные дорогой и переживаниями две англо-русских чепрачных. Летнин смущенно улыбался и жал руки товарищам. - Вот привез, смотрите. Как будто собаки на вид, а там посмотрим.

— А старых нельзя было, значит, купить?

— Дорого запрашивают. Не по карману нам. Возникает деловой разговор. Собаки понуро стоят в ожидании внимания к себе. Летнин вдруг кричит, обрывая рассказ о своих мытарствах в Харькове:

— Иваныч, возьми собак!

Иваныч стоял в калитке и смущенно смотрел на своего друга-начальника, не решаясь подойти к нему. Теперь он смело вошел, протянул руку, поздоровался.

— Только Вадилу привяжи, а то драка будет. Да покорми собак.

— Ты сам-то, поди, не пивши, не евши. Умойся ступай. Я воды холодной принес.

— Верно, целую неделю не умывался. Сколько этих собак предлагают — в год не осмотришь. Надо пойти в поле, пустить... Плюнул и взял молодых. Увидим, что получится.

— А то ты не знаешь, что купить, — улыбнулся Иваныч с гордостью.

Летнин - сын бывшего лесничего, теперь пенсионер. Юношей он любил псовую охоту. Собаки сыграли в его жизни роль судьбы. Из-за них рано расстался с родительским кровом, пустился в самостоятельную жизнь в городе. Голод в девятнадцатом году застиг его неподготовленным. Трудно было прокормить четыре смычка. Голодные собачьи глаза сопровождали каждый проглоченный кусок хлеба. Дошел до того, что грыз краюху за дверями, тайком от своих исхудавших друзей. К собакам прекрасных кровей, известных всему городу, началось хождение. Предлагали гроши, пользуясь обстоятельствами. Он не мог представить себе, что его друзья попадут в руки трепачей и будут бегать по свалкам. Однажды он вышел за город во главе своей стаи. Через плечо вместо рога моталась двухстволка, подарок отца. Она висела на стенке годами: Летнин не признавал ружейной охоты. В поле царила тишина. Тоской веяло от пространств, безлюдных и немых. Шелестела выгоревшая жесткая трава. Отойдя километра три, остановился.

Вспархивали жаворонка из хлебов, и сейчас же падали обратно. Безнадежно долго взбирался ввысь упрямый коршун. Собаки лежали на меже сухой взъерошенной кучкой и бессмысленно глядели в спину хозяина. Летнин не двигался. - Кубанка все ниже нахлобучивалась нервной рукой на глаза. Вдруг Летнин повернулся. Собаки поднялись от его резкого движения, их глаза засверкали. Еще сильнее заколотилось сердце. Перед ним были страшные тени когда-то веселых, сильных друзей. Рука сжала цевье двухстволки.

Пять дуплетов прокатились в тихом поле.

Не оглядываясь, Летнин почти добежал до города. Только смешавшись с толпой на улицах, решился вспомнить, что произошло. Среди людей не так было страшно.

У Летнина появилась неприязнь к двум новым собакам, Гудку и Шнырке, ласковым, игривым еще в дороге. Ни капельки не подходила к ним карьера зверовых гончих. Уже в дороге он почувствовал свою оплошность, польстившись на экстерьер и кровь: собаки прыгали вокруг него, лизали руки и смотрели в глаза.

Утром вскочил рано и вышел во двор. Иваныч уже приготовил овсянку и сидел на корточках, помешивая ее палкой, чтобы остудить. Собаки, чуя запах пищи, выстроились у сетки. В нижней сорочке, расстегнутой и не заправленной в штаны, Иваныч затрубил в рог. Смуглое лицо напряглось, глаза скосились на Гудка и Шнырку. Они явно не понимали рога, но это полбеды, - они метались за сеткой, силясь прорваться к нему. Их хвосты отчаянно мотались, глаза ласково-нежно ловили его взгляд.

Рог умолк на высокой ноте, Иваныч вскочил с криком, но было уже поздно - Гудок перемахнул сетку и со всех ног бросился к Летнину, лизнул руку и пытался достать до лица. Весь серый, Летнин закричал:

— Иваныч, что же ты? Дай ему как следует.

Иваныч со свистом разрезал воздух, оттянул арапником ласковую собаку. С громким рыданием она бросилась под ноги Летнина, но арапник снова шарахнул ее по боку.

— Еще, Иваныч, чтоб хвост у нее перестал болтаться. Тьфу! — плюнул Летнин с досадой.

Иваныч, разложив корм, украдкой посматривал на него и бормотал себе под нос:

— Может, посердитеет, кто его знает. Молодой, дурак еще.

— Нечего меня учить. Выпускай собак,

Собаки выбежали во двор и, уткнув носы в землю пронеслись по бурьяну в поисках чего-нибудь лесного, волнующего.

— В стаю!- закричал Летнин.

С разбега собаки повернулись и скомканной кучкой встали за его спиной. Лишь Гудок и Шнырка продолжали прыгать, мотая хвостами, заглядывая в глаза. Иваныч снова тянул брата и сестрицу. Еще раз свистнул арапник. Стая жалась теснее за спиной Летнина, слыша окрики и удары: собакам казалось, что они недостаточно хорошо выполнили приказ, но теснее жаться было уже невозможно. Тогда они принялись прятать головы друг под дружку, чтобы исчезнуть совсем.

— В стаю, стервы! — кричал Летнин, а Иваныч давал им понять, что это означает. Наконец Гудок и Шнырка попали к остальным собакам, и арапник перестал преследовать их. Им невыносимо хотелось пробиться к Летнину, с мольбой они глядели в его спину, как бы требуя ответа, за что бьет их Иваныч. Точно так же в свое время думали Фагот и Бродила и другие собаки, но не смогли разгадать тайну человеческого языка, не знали они, что Иваныч бьет их по приказу Летнина. Но поняли самое важное: от арапника — единственное убежище за спиной Летнина.

Уроки и занятия во дворе союза не отличались сложностью, в них не было попытки познать душу собаки, они были примитивны, носили старую форму, унаследованную от стариков-гончатников, Летнин требовал от собаки дисциплины, во всем остальном всецело полагался на инстинкт собак. Собака по его убеждению должна быть злобной, суровой, нелюдимой. Проявление ласковости, попытки собаки понять человека он считал пороком и всячески с ним боролся.

Тяжело доставалась суровая учеба Гудку и Шнырке. Недоуменные вопли и жалобы неслись по утрам со двора союза, заставляя случайных свидетелей качать укоризненно головами.

Петр Сергеевич Мосолов, командир конного резерва милиции, был самым близким другом стаи. С детства он постиг и полюбил зверовую охоту с гончими. Он-то и был вдохновителем и первым застрельщиком идеи организации стаи для борьбы с расплодившимися в лесах хищниками, приносящими неисчислимые убытки колхозам и крестьянским хозяйствам. Побывал на громоздких облавах с многочисленными всегда капризными стрелками, с жеребьевками, с ожиданием загонщиков, которые никогда не собираются вовремя, и поставил вопрос перед правлением союза о средствах на приобретение собак. Бывший жестянщик, участник мировой бойни, партизан, занятый по горло, он, несмотря на немолодые уже годы, сохранил юношескую любовь к собакам, к рогу, звучащему в лесу. Он был ярым противником воспитательной системы Летнина, но деликатность не позволяла ему вмешиваться в его распоряжения. Наблюдая утренние занятия со стаей, улучив удобную минуту, он говаривал:

— Прекрасные собаки Гудок и Шнырка. Не могут такие собаки показать плохую работу. Подождите, они еще проявят себя.

— Ну, вы, Петр Сергеевич, такой добрейший человек, что ни про кого плохого не скажете. Я понимаю, но все-таки собаки — дрянь. Бить меня надо за трату казенных денег.

Мосолов все же помогал Летнину. До занятий в резерве он отшагивал с ним по полю в проводку стаи. Он заглядывался на Гудка и Шнырку и принимался строить догадки об особом подходе к этим умным, ласковым собакам. Им надо только показать, чего хочет от них человек. Надо им сказать: мы - люди - хотим, чтобы вы служили нам. А уж как сказать - это дело опыта и уменья.

— Я убежден, — говорил он, сидя с Летниным у канавы возле леса, — после первого же подсадного они поймут, в чем дело. Они не злобные, это верно. Бродила действует инстинктом, а эти будут действовать пониманием. Для человека они пойдут в огонь. Так мне кажется.

В угоду Летнину он отстранял от себя ласки Гудка и Шнырки, хотя с большим удовольствием погладил бы их лобастые головы.

...Хорошо в лесу ранним утром, особенно оттого, что эти утренние два-три часа вырваны недосыпанием и усталостью. Фагот смутным пятном своего трехшерстного окраса растаял среди поросли, - без лишних зигзагов, уверенно, спокойно. Молодец, старичина! Десятый годок, а не сдаст перед любым гоном. Вадила и Волга мечутся метеорами... Тише. Рявкнул Бродила. Цыгарки полетели наземь, в позах охотников напряжение: один, стоя на коленях, протянул вперед руку, другой успел вскочить и весь изогнулся. Дыхание парализовано. Наконец грудь облегченно опускается - стая подвалила, начался концерт. Гонят лисицу.

— Пусть сделают круг-два, это полезно.

— А что вы скажете о голоске Гудка? Слышите, как гудит? Эх, давно не слыхал такого голоса.

В самом деле, Гудок выделяется из всей стаи своим неустановившимся, молодым еще, но сочным баритоном. Он бросает лай не часто, как бы в недоумении. Летнин невольно улыбается. Мосолов растроганно глядит ему в лицо.

— Как? Что скажете?

— Что вам сказать, Петр Сергеевич? Бывали не с такими голосами и на кошкодерню отправляли.

Июльский зной к двум часам накалил землю. Казалось, вывеска товарищества выцвела от этого зноя: изображенный живописцем-маляром охотник с двустволкой в руке едва проступал на фоне леса, пестрая лягавая расплылась на бледной траве. И охотник, и собака, и матерая утка, вспугнутая из болота, поднялись от душной земли в эфир. В прохладном распределителе на ящиках - упаковка для ружей - восседали охотники, рассказывали о своих всегда чудесных приключениях. Летнин поправил кубанку на голове и взглянул на Иваныча, прислонившегося к притолоке.

— Собирайся, сейчас идем.

Иваныч зашмыгал в поршнях на двор. Бродила покосился на него налитыми кровью глазами, Фагот для приличия шевельнул хвостом и деловито продолжал дышать раскрытой пастью. Волга и Вадила поднялись было, но, опаленные зноем, сейчас же пали на землю в свои ямки... Только Гудок и Шнырка вскочили с радостными мордами и замотали хвостами. А Гудок даже встал передними лапами на сетку и, перебирая ими, проводил Иваныча до конца дворика. Убедившись, что Иваныч следует мимо, Гудок вздохнул и сел, не спуская с него глаз.

— Я тебе! — погрозился Иваныч.

Иваныч подошел к будке и, заметив серые тени, шмыгнувшие на потолок клетки, усмехнулся. «Почуяли, волчики». Волчата ухитрялись из нижнего помещения лазить в верхнее, пользуясь небольшой дырой: хватались передними лапами, как руками, за край люка, задними, раскорячившись, упирались в гладкие стенки, словно настоящие акробаты. Кости, крылья ворон и сорок - все прибирали они в тайный верхний этаж особняка. Там частенько происходили свалки между единоутробными братишками. Сердился на них Иваныч за эти проделки.

— Ну, волчики, кто пойдет гулять? Собирайся, живо! Волчата поверили Иванычеву голосу и соскочили вниз. Они поджидали свежей воды, но Иваныч распахнул дверцу и схватил первого попавшегося волчонка за шиворот. Подержал на весу, посмотрел на голое брюшко и сунул в мешок. Оставив шевелящийся мешок у двери, не торопясь закурил и пошел доложить, что все готово.

Летнин подтянул узкий с набором пояс, застегнул пуговки на гимнастерке. Рыжая кубанка плотнее прилипла к стриженой голове. Завидев хозяина, собаки бросились к калитке, - они понимали, раз Летнин при параде, он поведет их на прогулку.

— В стаю! — крикнул он. — Иваныч, дай-ка разок Гудку.

Иваныч вязал собак на смычки. Гудок с сестрой ходили в паре. Они нажимали грудью на собак, чтобы поближе пробраться к Летнину. Летнин отвернулся от их ласковых взглядов и поморщился, словно от хины. По улице он шествовал впереди собак с медным рогом за спиной. Иваныч, приотстав, плелся позади с мешком подмышкой, время от времени приговаривая:

— Гулять, волчик, гулять идем. Сиди спокойно. Полями прошли торопливо; на опушке леса Летнин остановил стаю. Прилег на траву и с удовольствием расстегнул высокий ворот гимнастерки. Кубанка, сброшенная с головы, откатилась и легла вверх выцветшим дном. Иваныч опустил мешок к ногам в ожидании приказаний.

— Садись, дядя Ваня, покурим, жарко собак пускать.

— Ну, — смущенно улыбнулся Иваныч. — Гудку со Шныркой нынче экзамен.

Летнин не ответил. Гудок и Шнырка лежали на траве и с готовностью повиливали хвостами при малейшем движении и каждом слове хозяина. Старые собаки недоверчиво продолжали стоять в понурых позах, опустив хвосты. Возле леса не может быть покоя, они это хорошо знали. Фагот ждал минуты, когда с него снимут ошейник. Бродила, расставив передние могучие лапы, озирался кровавыми глазами по сторонам, готовый каждую минуту к гону.

— Ложись, Бродила, — предостерегающе приказал Летнин. — Фагот, ложись. Ну, как дела, Иваныч? Покурим, что ли, еще? Давай, у тебя табак хороший.

Солнце склонилось к закату. Ржаные поля становились лазурно-прозрачными. Свежеподнятые пары отливали фиолетовыми тонами. Лес погружался в вечернюю дымку тумана. Наконец Летнин поднялся. Его глаза явно выражали беспокойство. Иваныч поднялся вслед за ним.

— Бери мешок и ступай вон к той березе. Выпусти и турни его хорошенько.

Иваныч деловито удалился по кустарнику. Летнин, чтобы отвлечь внимание собак, повел стаю в противоположном направлении. Когда Иваныч вернулся, он нервно закурил, выплюнул цыгарку и, надвинув кубанку на лоб, приказал снять смычок с Гудка и Шнырки.

— А этих не будешь пущать?

— Помалкивай, лучше дело будет, — ответил Летнин. Он указал рукой на лес и крикнул:

— Искать, собачки, ата-та, ата-та!

Гудок и Шнырка пустились в кусты. Через минуту Гудок громогласно ударил на следу. Шнырка отозвалась и подвалила к нему.

— Пошла писать губерния! — воскликнул Иваныч. — Разве они не возьмут?

Но вдруг гон смолк. Летнин побежал с собаками в лес, а за ним неуклюже трепыхал руками Иваныч. Они выбежали на полянку, где метались в траве хвосты и уши собак. Волчонок лежал на спине, прижав хвост к голому брюху. Страха не было в его глазах, словно с ним играли. Вид его был самый невинный; собаки не знали, что с ним делать. Летнин передал стаю Иванычу, сам бросился помогать собакам; жестами, движениями давал понять, что надо броситься и разорвать волчонка, но ни Гудок, ни Шнырка не понимали его и готовы были успокоиться. Тогда Летнин поддел звереныша носком сапога и подбросил.

— Взять его, собаки!

Собаки вскинули глаза, поняли и ринулись в траву. Раздался визг Шнырки, укушенной за губу, и хруст костей. Гудок уже хрумкал ребра волчонка.

— Да бери же ты их, Иваныч, на смычок, — притворно строго крикнул Летнин. — Стоит, уши распустил, как лягавый.

Иваныч не удержался, потрепал Гудка по шее и весело воскликнул:

— Вот так собачки, вот так молодцы!

Иваныч разблаговестил о подвиге Гудка и Шнырки, собак приходили смотреть украдкой от Летнина, который не позволял посторонним лезть к сетке. Всем казалось, что и Гудок и Шнырка изменились, посуровели. Летнин верил в чудо. Хотя утренние занятия больше не сопровождались ревом и жалобой ласковых собак, но он подозрительно косился на них и, видя их легкомысленные глаза и повиливающие хвосты, едва сдерживался, чтобы не приказать Иванычу дать им арапника.

Однажды теплым августовским вечером Мосолов зашел в союз и предложил Летнину пройтись со стаей в лес. Надо торопиться с тренировкой собак, дело идет к охотам.

Как полагается - у канавы возле опушки курили. Стая живописно лежала у ног. Эти уходящие вдаль канавы всегда манят посидеть и покурить. Здесь, у канавы, обычно обсуждался вопрос, куда, в какой квартал пойти.

В поле бродили коровы лесных работников. Пастух, улыбаясь, подошел позубоскалить с городскими, покурить из чужого кисета. Его сопровождала крупная дворняга, вся укутанная в плотный войлок свалявшейся прошлогодней шерсти. Она храбрилась, на вытянутых ногах расхаживала вокруг гончих и, видимо, их молчание и неподвижность приняла за трусость. Совсем расхрабрившись, она все ближе подступала к стае.

— Ты вот что, друг, — сказал Летний, — убери-ка свою шавку.

— А что?

— Так, ничего. Убери, говорю.

— А чего они ей сделают? Ни одна во всем селе ее не берет. Целым стадом соберутся и отлетают, как соль.

В этот момент стая рванулась, дворняга от неожиданности прянула прочь. Пастух что-то вдруг понял и в отчаянии взмахнул рукой.

— Возьми, собачки! — отчаянно закричал Летнин, весь изгибаясь и делая туловищем повороты вслед за стаей, несущейся по полю.

На ближайшем межнике стая словно прилегла и через мгновение рассыпалась, оставив на месте растрепанный войлок... Пастух бросился было к месту свалки, вернулся, снова метнулся и опять остановился. Летнин снялся с канавы и, трубя в рог, торопливо зашагал по линейке.

— Нехорошо сделали мы.

— Конечно, нехорошо, но черт бы его взял, подвернулся такой дурень. Болотные! Ни одна, говорит, не возьмет. Волчий зуб...

— Себе и вам, товарищ Летнин, я записываю строгий выговор, — сказал Мосолов.

Стояли под стеной обомшелых осин, слушали поднятый стаей шорох. Собаки тщетно лазали по кварталу. Тихо дремал сумеречный бор. Летнин затрубил.

— Закурим, что ли?

Обратной дорогой шли в темноте. Под ногами не видно дороги, звезды все гуще высыпают в небе. В десятом квартале Фагот заупрямился и натянул сворку, на которой вел ею Летнин из опасения упустить стаю на ночь глядя.

— Что он?

— Носом водит, — а что, кто его знает!

— Давайте пустим. Теперь опушка скоро, не уйдут, — предложил Мосолов.

Летнин пустил стаю. Не прошло минуты - из тьмы коротко и сурово гавкнул Фагот. Раз, другой, третий. Шерохнуло отовсюду, и вся стая заголосила вслед за стариком. Окрестность, до сих пор тихая, огласилась воплем.

Гон быстро удалялся. Вдруг в лай врезался визг. После небольшой паузы гон вспыхнул снова и быстро сошел со слуха. Охотники, растерянные, стояли на линейке, курили. Долго рыдал рог над лесом, умоляя собак вернуться, но в лесу было тихо. Только в ушах шумело от напряжения.

Молча вернулись в город.

На рассвете пришли Вадила с Волгой, позже часом явился Бродила, еще позже Гудок с Фаготом. Собаки спали врастяжку во дворике; калитка стояла открытой в ожидании Шнырки, но она не пришла.

Она не пришла и на следующий день. Все, кто мог, отправились в лес на поиски и вернулись без собаки. Летнин к вечеру зашел в десятый квартал, где начался гон. Совсем близко от линейки в кустах на утоптанной траве валялись лошадиные кости, собачьи головы - остатки волчьих обедов. Картина, была ясна: Шнырка наскочила на волчицу, прикрывавшую отступление выводка, и погибла. Это ее визг пронзил гон, как игла.

...С упразднением округов стая была переброшена в область. Облисполком отпустил кредит на содержание охоты. Стая пополнилась до двенадцати смычков. Преобладали багряно-пегие, но Фагот, Бродила и Гудок остались основным ядром стаи, ветеранами. Гудок раздался, поматерел с возрастом - ему минуло два года, но остался таким же ласковым и любвеобильным псом.

В области, в новых условиях, гораздо привольнее жилось собакам. За городом, под высоким холмом, места было вдоволь, большой двор и деревянный дом - в полном распоряжении доезжачего и выжлятника. Не хватало надворных построек. Иваныч пригромоздил к забору слеги, на них пристроил листы ржавой жести, куски толя и фанеру. Получилась кое-какая защита от дождя и снега. Другие усовершенствования - впереди. Не так трудно составить смету, как добиться ее утверждения.

Сидящие в кабинетах искренне поднимали брови и плечи, читая смету. Какие собаки? Что за собаки? Странные дела... Собаки! Люди брали телефонную трубку, чтобы немедленно навести справки о странных делах, появившихся на фоне привычных и понятных.

Летнин проживал в городе в комнате отца-старика. Бывали дни - вовсе не показывался на даче. Двигал смету, хлопотал насчет лошади, которая обслуживала бы и охоту, и хозяйство. И вот однажды в сентябрьский погожий день, когда кажется, что лето вновь вернулось на улицу, его вдруг кто-то окликнул:

— Товарищ Летнин!

Перед ним стоял, улыбаясь. Петр Сергеевич Мосолов.

— Позвольте доложить, с сегодняшнего дня я снова в вашем полном распоряжении. Прикажете отдать приказом? — Подавая руку, Мосолов пояснил: — Уже с неделю переведен в область. Значит, опять вместе постранствуем. Получил ваше письмо. Почти сделано. На днях выбраковка лошадей во взводе. А как собачки?

Решили сесть в трамвай и поехать на дачу взглянуть на собак. От стаи Мосолов пришел в восторг.

— Батюшки мои! Да как же вы справляетесь с такими львами? Коня надо, непременно коня. Ну, а как Гудок? Кто прав?

Конца не было беседе. Во дворе лежали, бегали, играли сытые чистые собаки. Каждая требовала разбора статей, охотничьих качеств, вспоминались родословные до бабок и прадедов. Иваныч бродил туда и сюда по двору, занятый своими повседневными заботами. Он вспомнил, что с утра еще собирался дать воды подсадному волку, сидящему в клетке, вразвалку подошел к клетке и вдруг - куда только девалась его медлительность - всплеснул в ужасе руками и заметался:

— Ушел! Волк ушел!

Летнин быстрым движением поправил кубанку.

— Лови Гудка, Фагота, Будишку, Бродилу, Вадилу!- крикнул он.

Не дожидаясь, пока Иваныч примется за дело, Мосолов и Летнин сомкнули собак. Через несколько минут жители предместья видели, как по улице помчались собаки с оглушительным лаем, а два человека - из них один в форме, со шпорами - постояв среди улицы, перескочили через забор и скрылись.

Рослый переярок, злой и нисколько не прирученный, выбрался на пустынный луг и шел под железнодорожной насыпью во весь карьер. Летнин и Мосолов выбежали на простор как раз в момент, когда волк, сделав попытку взять в сторону, вернулся и, таким образом, потеряв время, сблизил расстояние между собой и охотниками. Стая буквально висела у него на хвосте. Видя, что не уйти, зверь бросился к поселку и в отчаянии ворвался в сенцы крайнего домика. Собаки, как ураган ворвались за ним следом. Сидевшие за столом хозяева, от испуга застыли с ложками в руках. Летнин и Мосолов, запыхавшись, вбежали в сенцы вовремя: волк лежал на полу, его за все четыре ноги тянули собаки. Гудок держал зверя за шиворот. Летнин сострунил волка и с трудом отогнал собак.

— Ну как, испугались? — спрашивал хозяина Мосолов. — Как же не испугаться? Смотрим — один волк вбежал, за ним второй... — Хозяин указал на Гудка. — Вот эта собака! Я глазом не моргнул, как она очутилась на нем верхом. А тут вскочили остальные!

— Товарищ начальник, — обратился Мосолов с улыбкой к Летнину, — обратите внимание на Гудка. — Он в недоумении. Вы ударили его ногой. Но ему надо понять — за что. Может быть, нельзя волков брать за шиворот? Объясните ему, пожалуйста.

Летнин подошел к Гудку и в первый раз в своей жизни ласково погладил гончую. Гудок воскрес. Бросился к Летнину на грудь и молниеносно лизнул в губы.

— Тьфу ты, чертова собака, — отплевывался Летний, но ни тени неудовольствия или гнева Мосолов не заметил на его лице.

В следующий же выходной день Петр Сергеевич приехал на дачу и увез Летнина в город. Во дворе конного взвода он взял его под руку и провел в конюшню. Там стояла небольшая лошадка, ладная на вид и не старая.

— Вот ваш охотничий конь. Вполне пригодный, порок несущественный, не будем о нем говорить. Мы вообще обзаводимся лучшими по экстерьеру. Потом, извиняюсь, разрешите предложить вам вот эту вещичку.

Мосолов достал из шкапа узел.

— Что такое? — покраснел Летнин от догадки.

— Это моя собственная шинель. Вам ведь не в чем ходить на охоты, на подвывку?

Растерянный Летнин вывел лошадь в поводу на улицу. Стоял на дороге и думал: а куда девать ее? На даче нет сарая, негде спрятать от дождя. Мимо тянулись ломовики с грузом, по тротуару шли пешеходы и поглядывали на человека в рыжей кубанке, латаной гимнастерке, дырявых галифе и странного цвета сапогах. Становилось неудобным стоять посреди улицы и размышлять. Летнин вскочил на лошадь и пустил ее шагом. Он был, конечно, рад коню и шинели, но во всем этом, казалось ему, было что-то унизительное. В конце концов лошадь приобретена на его собственные деньги. Услуга союза состоит лишь в том, что жалованье - плата за лошадь - выдано ему вперед с рассрочкой на три месяца. А шинель? На черта она ему нужна. Есть пиджак? Ну и фуфайка под него, и можно хоть на северный полюс. Кстати тут припоминались все огорчения, вынесенные им из-за любви к собакам, к охоте. Союзпушнина умоляет его принять службу пушника. Не валяться по кордонам, не выть волком на линейках, не ходить без белья и без сапог.

Плюнуть разве на все?

Летнин решительно выпрямился и прижал шенкелями бока лошади. Конь бойко вскинул голову, поставил уши. Бывший кавалерист невольно подтянулся, полной рысью подкатил к высокому дому на Торговой улице и нырнул под арку ворот. Возле деревянного флигеля соскочил на землю и вбежал в сенцы. Дверь в комнатку отца была на запоре. Разыскал кончик веревочки в оборванном войлоке, потянул, и секретный замок открылся. Так они с отцом пользовались общей квартирой, не прибегая к официальным сторожам - замкам. В комнате было темно: забор широкой спиной заслонял окно.

Коня уже окружила толпа мальчишек, из окон большого дома выглядывали домашние хозяйки и домработницы. Летнин взял лошадь под уздцы и ввел на крылечко. Военная, она смело шла в любую обстановку. Лишь вздрогнула, проступившись в гнилую половицу. Привязав ее к щитку своей койки, похлопав по шее, Летнин взял со стола кусочек мела и на темной двери начертил: «Папа, дайте лошади мою долю хлеба. Предложите воды. Может быть, выпьет». Сделав все это, отправился добывать сено и овес.

Отец вернулся вскоре. Из базарной сумочки выглядывали хлеб, десяток картофелин и две головки лука. Открыл секретный запор и вошел в комнатку. От ужаса он весь покрылся испариной: руки его, протянутые вперед, чтобы пощупать стол, коснулись чего-то теплого, живого, покрытого шерстью.

Да, Гудком Летнин гордился открыто и смело. Он был не меньше шестидесяти пяти сантиметров, колодка кренкая, пропорциональна мощному росту; глубокая грудь позволяла ему бежать без отдышки любое расстояние с предельной скоростью, крепкие, собранные лапы, вооруженные железными острыми когтями, не сдадут. Подпалины светложелтого окраса покрыты черным лоснящимся чепраком. Гордость стаи! Завидев человека, кто бы он ни был, ласково подтягивался, изгибая спину и припадая грудью к земле.

— Вот это тот самый Гудок, — показывал его Летнин посетителям, гордясь и любуясь собакой.

Пять охот провел Летнин. Узнавая о волках, он выезжал на место, подвывал на вечерней заре, телеграфировал или телефонировал группе прикрепленных охотников, чтобы подготовились, и, наскоро примчавшись, взяв стаю, поджидал товарищей, сидя на крылечке кордона.

На этот раз волки отозвались невнятно. Только один матерый отвечал подряд три раза, словно вызывал на поединок. Лучше бы послать к черту эту охоту.

Утро удалось тихое; осенняя влажность приятно холодила лицо. Веяло ароматами гниющей листвы, пнями, грибами. Стволы деревьев казались покрытыми свежей темной краской. Распределив стрелков на лазы и лощинки, Летнин верхом на своем коньке повел стаю в угол квартала, ближе к лежке, чтобы побудить вывод внезапным натиском и, не дав опомниться, выставить на стрелков.

Бесшумно стая катилась следом за доезжачими под самыми ногами лошади. Собаки знали прекрасно, что терпеть и сдерживаться придется недолго. Что скоро, скоро и с них сбросят ошейники. Спрыгнув с седла, Летнин пригрозил нагайкой и на цыпочках вошел в гущу стаи. Он озирался, пальцы вздрагивали, смычки кидал в кучу на траву.

— В стаю, в стаю! — шипел он едва слышно. — В стаю! Бродила, в стаю! Убью, как собаку.

Трудно удержать собак, уже освобожденных от ошейников. Они уже поднимали морды, непреодолимая сила инстинкта их тянула в чащу, где остановился доезжачий. Они рвались из-под власти человека, уже зверели, шерсть на Фаготе поднялась. Стая растекалась, между собаками появились полянки, вот-вот сорвутся.

— В стаю! В стаю, стерва!

И вдруг Летнин выпрямился и выбросил руку вперед. Квартал огласился криком:

— Взять, собачки! Аяяй, собачки!

Стая рванулась, словно рука бросила ее вперед в дремную чащу камыша и талов. Не прошло и полминуты, как в колокол ударил Гудок, дошедший первым до лежки. Летнин сидел уже на коне, готовый броситься в квартал, но не тронулся с места. Он недоумевал: стая раскололась. Поднял плеть, чтобы броситься к стае и соединить ее, но сейчас же опустил руку. Гон шел на него, прямо в лоб. Две собаки гнали по зрячему волку, это можно было слышать по взвизгиванию собак: Гудок и Фагот. Летнин застыл на месте, захваченный нарастающим азартным преследованием.

На прогалине в нескольких шагах гон внезапно смолк. Поднявшись на стременах, Летнин видел, как две собаки со всего бега прянули в стороны, натолкнувшись на зверя, повернувшегося к ним оскаленной пастью. Летнин сжал бока лошади и с гиком выскочил из-за кустов. Не сообразил, увлекся глупой удалью. Разве две собаки могли взять огромного зверя? Волк сидел на заду и был готов ко всему. Гудок бросил быстрый взгляд на своего хозяина, несущегося с криком «взять». Радуясь борьбе в присутствии любимого человека, царапнув когтями землю, он кинулся на волка. Волк встретил его. Оба поднялись на дыбы, раздался стук клыков о клыки.

Поединок длился несколько секунд, и Летнин хорошо видел, что произошло. Фагот, ошеломленный страшным видом зверя, пропустил мгновение, не помог товарищу: Гудок и волк катались уже по земле, когда он бросился на помощь. Одновременно с Фаготом Летнин почти кувырком свалился с седла на кучу живых тел и, рискуя остаться без рук, накинул зверю на морду струну. Он не слышал выстрелов, прозвучавших в отдалении.

Надо было продолжать преследование. Снова Летнин на коне, повел Гудка и Фагота на помощь стае.

Собирались стрелки. На линейке на влажной листве лежали два мертвых волка и живой, соструненный. Цветным ковром лежала стая. Не хватало лишь Гудка. Летнин стоял возле дерева и непрерывно трубил. Звуки разливались над лесом жалобными переливами.

Шевельнулся куст, на линейку медленно, понуро вышел Гудок. Остановился, поднял морду и, встретив взгляд Летнина, слабо вильнул хвостом, словно извиняясь за долгую отлучку, а может быть, за свою беспомощность - и лег.

В паху зияла рана. Бок припухал с каждой минутой. Смертельно раненный, он продолжал гон со стаей.

Через две недели, несмотря на все принятые меры, Гудок умер.

У смертного ложа из свежей соломы Иваныч присел на корточки около бездыханной собаки и пробормотал:

— Ну, досталось и им от тебя, будут помнить долго. Иваныч, круглый сирота и холостяк, любил собаку.

Он бережно поднял еще мягкого Гудка и вынес на двор, где чернел холмик свежей земли.

— Досталось и им, — повторил он.

Леонид Завадовский.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *


дeвять + = 14

hogan outlet hogan outlet online louboutin soldes louboutin pas cher tn pas cher nike tn pas cher hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher woolrich outlet woolrich outlet pandora outlet pandora outlet