Красная Москва

Ох, и ели ж меня друзья, что я на охоту несессер беру и домой возвращаюсь чисто выбрит, с ароматом хорошего парфюма.

— Не по-нашему это, не по-охотницки... традицию ломаешь, — возмущался Аполлон Захарыч. — Охотник к жене должон заросшим являться. Пахнуть лесом..., костром..., не то удумает бог знат чего. Попробуй опосля соберись...

— Ага, еще чесноком..., водкой..., табаком, — отбивался я от староукладцев.

Умучили они меня. И одевался я не как они, и амуниция не такая и... Одним словом - выдрючивался. Так незлобиво, но упорно боролись мы года три, когда я, сделавшись председателем охотколлектива, от всеобщей обороны перешел в решительное наступление.

Традицией там и не пахло - привычка, а она штука въедливая. Раньше в чем на охоту ездили? Да что жизнь послала, то и одевали, ни мало не заботясь о внешности. Какой камуфляж!.. Его и в помине не было. Фуфайка, резиновые или кирзовые сапоги, картуз непонятного покроя - вот и весь гардеробчик. Никто охотникам специально ничего не шил. Тащили спецуху с производств. Когда соберутся до кучи - банда батьки Махно. Кто во что горазд.

Я же ходил на охоту в цивильной, ничем меня не выделяющей одежке и только на месте облачался в предназначенное для охоты. Не понимаю, почему, но многим это не нравилось.

— Ты чего это, на прогулку собрался? — спрашивали. А я недоумевал: разве охота не отдых? Конечно отдых, хоть и... работа. Тогда отчего же на нее непременно в фуфайке надо ехать... Во-первых, говорю, некрасиво, во-вторых, в лесу никакой маскировки. Хорошо, если у кого фуфайка эта цвета хаки, а то ведь и в синих, и в серых, и в черных ездили; в-третьих, гаишники тебя, пока с охоты домой доберешься, раза три, минимум, остановят и все это под ветер, под ветер норовят...

Представьте себе, что при таком жизненном укладе появляюсь я пред очи наших охотников в специально пошитом для охоты костюме: в августе - в одном, по черной тропе - в другом, к первой пороше - в третьем. Эко, их забирало. А я еще шляпу с пером для полной убийственности.

— Коформист, — прищурился Сус.

— Буржуинец, — подхватил Горошко.

Эти два лиходея больше всех мне докучали. «Куманьки», если на пару за кого возьмутся, вскорости до кондриков «защекочут». До чего ж языкатые были язвы...

— Что фуфайка?.. Охотник душою прекрасен, — восклицал Аполлон, с чем я согласился лишь отчасти, напомнив, что в нем должно быть прекрасно все.

Мало-помалу, мой охотничий стиль стал обретать поклонников. То один сладит себе что-то приличное, то другой спросит совета. Лишь «старички» упорно не желали менять стереотипов.

Сложилось так, что с первых же охот, как я влился в этот коллектив, охотничье счастье не покидало меня. Не обходилось ни одной охоты без фарта на моем номере. И зачастую я был единственным, кто брал лицензионного зверя.

Как-то после очередного кабана Володя Щербенко говорит:

— Знаешь, Иван, их больше всего твоя удачливость раздражает. Они себя непревзойденными охотниками считают, а тут — пшик выходит. Завидуют, вот и пустомелят. Сказал — будто в воду посмотрел.

Идет с номера промахнувшийся Аполлон и сходу:

— Ты, Иван, небось в детстве говна много ел: что ни выстрел, то бэмц!..

— Вот те на, Захарыч! В нашем детстве всякое бывало, только к чему ты это?..

Да к тому, - неожиданно ошарашил всех уважаемый, до толе сдержанный и не примыкавший к куманькам Анатолий Николаевич Федоров, - что и другим стрельнуть охота... А ты ж не пропустишь...

— Ну-у, братцы, коли плохо, что зверя взял, согласен все свои очередности номеров поменять на загон. Только в том ли дело?

— А в чем, в чем? — ершился Федоров.

Тогда и я ему ежика:

— На номере тихо стоять надо, не курить и не пукать... Вы с вечера самогонкой заправитесь, сала с чесноком утрамбуете, так ваш выхлоп кабаны по всему лесу чуют, куда не станьте.

Задело это Федорова. Второе поле без выстрела топал, ну и... раздосадовался.

— Не хочешь ли ты сказать, что они на твой одеколон стремятся, да на костюмчик поглазеть?..

Поерничали, посмеялись, да и забыли... до поры - до времени. И вот ведь как странно порой случается. Вскоре эти самые слова Анатолия Николаевича про одеколон и одежонку сделались ему самыми ненавистными, при первом же произношении вызывали приступы смеха и несомненные его переживания.

К исходу сезона зима так обснежилась, что следить кабанов по сугробам и заметям стало невыносимо томко. Но мы не сдавались, хоть загонки были убийственные. Упревали - в баню не ходи.

На завершающую охоту Анатолий Николаевич прибыл в обновке. Зацепило и его. Прикупил где-то, в те поры тоже очень дефицитный зимний офицерский комплект: с воротником, стеганый ватный бушлат и такие же на помочах с высоким подъемом штаны. Ходил он в нем крендебобелем, довольный и улыбающийся. Да вот беда - в пятницу снова, в смысле чревоугодия, переусердствовал. Ко второму загону проняло так, что никакой моченьки терпеть дальше у мужика не осталось.

— Провались пропадом эти кабаны, — решил Федоров и, укрывшись за ближайшей сосной, стал готовить посадочное место.

А гоньбу, коль начата, даже по такому неотложному случаю не остановишь.

Пыхтят мужики, гукают, барахтаются в снегу и хоть черепашьим шагом, но давят.

Да-а, а что ж Федоров? Говорят, не поминай всуе ни бога, ни черта. В тот момент он, конечно, ни о чем таком не думал. Но ведь как брякнул, так и вышло.

Какое невезение!? Не везет - это когда... Ну, в общем, все знают, что там говорят про мужа и жену. С Федоровым случилось еще позорнее.

Выползли загонщики и поднялся гвалт: где и почему без стрельбы кабанье стадо умыкнуло?.. «Куманьки» первые дознаватели, особенно если это не их касалось. Сыскали они то самое место, где звери стрелковую линию пересекли и..., матенька небесная, оказалась их тропа в тридцати метрах от Федоровской точки.

— Не видел и не слышал..., — отмахивался Федоров.

— Как не видел? В лесу бело, а кабаны черные..., — ахает Аполлон.

— Как не слышал? Они ж не кошки, ухают — за триста метров слыхать, — вторит Никола Сус.

Пошло - поехало. Драконят Федорова и в хвост и, в гриву. Бедолага аж типается, не зная как и объяснить сей оборот. И тут пронырливый Сус возьми да и загляни за Федоров номер, чего это тропка к сосне тянется?.. А там... утолока.

— Эвон, — кричит, — каким макаром ты кабанов пропердел!..

На Федорове лица нет: то побелеет, то красным возьмется, то в прозелень расцветет...

— Простите, мужики..., приперло... ничего не видел, ей-богу, правда.

Весь остаток дня Федоров провел в загоне и никто не подал голос в его защиту. Такой ляп не скоро прощают.

Притащились мы в простывшую лесникову избушку пустые, умаявшиеся и голодные. Настроение натурально обгаженное, хуже некуда. С Федоровым никто не разговаривает, будто и нет его вовсе. Но что значит в морозном заснеженном лесу теплый угол, огонь в печи? Смотришь на пляшущее пламя и вместе с парящей отсыревшей одеждой душа оттаивает.

Обогрелись охотники, оживились, стол собирают. Вдруг один ноздрями пошевелит, другой налево - направо покосится... Что-то не горазд в «Датском королевстве»... Вроде, как, попахивать стало. Да нет же, хорошо так пованивает и явно не парфюмом. Тянет человеческим духом... и все тут. Пошли по углам шарить: может лесник спьяну поленился в поземку до ветру идти, да так и забыл?

Ничего не сыскав, подивились. Что за диво: не было, не было... и так прет!..

Однако и Федоров забеспокоился, но в отличие от других, молчит, и как-то все бочком, бочком...

Вваливается из сеней с охапкой дров Сус. Ему со свежего воздуха атмосфера избушки пришлась особенно не по вкусу. А, надо сказать, нюх у него был звериный. Бывало, идем по лесу или болоту - вдруг станет и говорит: тихо, кабаны близко, запах чую. Во, каким обонянием обладал. Только вошел - связку кидь и к Федорову обертается.

— Да ты никак обос...ся? Так тебя кабаны напугали, что медвежья болезнь хватила?!. Ну и ну-у... Вон..., вон... на «ненецкий унитаз»!..

Надо было видеть лица окружающих, чтобы понять их эмоции.

Вероятно Федоров и сам чувствовал неладное, но не видел и не понимал причины. Вытаращив глаза он силился ответить на ужасное обвинение, но только мычал нечленораздельное:

— Нне, нне...

Потом прорвало.

— Нне мож-жет быть, — заорал не своим голосом далеко не малокалиберный мужик и кинулся из хаты.

С хлопком двери избушка содрогнулась задергалась, законвульсировала, застонала.

Продолжение «Марлезонского балета» происходило на лоне природы. Федоров в бушлате, сапогах и... кальсонах с яростью тер снегом вывернутые ватные штаны. Его исподнее носило все признаки неэстетичного вида. Словно он сидел на куче гнилых яблок. Морозный ветер обжигал чуть прикрытые белым ляжки и прачка поневоле то и дело подпрыгивал, гулко постукивая застывшими коленными чашечками. Он что-то бормотал, должно быть силясь понять, как все это произошло. Ведь он действительно никого не видел, а, следовательно, и испугаться не мог.

— Чертовщина..., безумие..., — доносилось до хаты, где мужики, лежа вповалку, держались за животы и вытирали градом катившиеся слезы.

Лишних штанов ни у кого не нашлось, зато исподнего оказалась пара и, окликнув страдальца сменить испорченную вещь, все сошлись во мнении, что нижнюю часть Федоровского комплекта, хоть и обтертую снегом, все же лучше оставить вымораживаться на дворе.

В свитере и кальсонах Федоров с новым, по случаю, прозвищем «Серко», напоминал индуса.

О-о-о, сколько было сказано в его адрес, сколько дано советов. Никто из нас в эти минуты не мог похвастаться таким вниманием к своей персоне. Но прежде чем разрешить «Серко» присесть к столу, «куманьки» решительно потребовали прибегнуть к ароматизации его самого и, по возможности, нашего жилища. Тут-то и признали весьма уместным наличие у меня несессера с туалетным набором.

— Не по заслугам, «Красную Москву» на тебя тратить, да уж ладно... фр-р...фр-р... — брызгал из флакона Сус вокруг бедолаги. — На штаны сам посифонишь.

— Говоришь не от кабанов дунул? Допускаю, — сменил его Аполлон. — А как же ты так сумел прицелиться, что между штанами и кальсонами угодил? Тут, небось, особая сноровка требуется.

«Серко» и сам удивлялся и всякое передумал, пока счищал свое художество. Не подложили ж ему... И штанов он больше, как у той сосны, не снимал.

Выходило, что причина столь необычного способа ходить в туалет, в плохом знании особенностей военного обмундирования.

— Играть-то еще с утра начало, — жаловался «Серко». — На номер встал — нате. Уже тут как тут — просится. Слышу, гон оттрубили. А-а, думаю, успею, и шасть за сосну. Ружье к стволу прислонил и угнездился. Штаны эти стеганые, вишь, когда с приседу скинешь, такой мошной повисают, ну, навроде ковшика с ручкой. Их надо ба подобрать когда кальсончики-то... того. А я и не узрел по первости носки. Глазки, сами понимаете, ужмурил от полноты ощущений... Оно ж когда подходит... удовольствие похлеще всякой закуски. Тогда, видать кабанов и просвистел...

Все сходилось. Однако неистовый и придирчивый Аполлон теперь удивлялся Федоровской неосмотрительности ибо, по его мнению, каждый уважающий себя мужик, прежде чем покинуть насиженное место, обязательно бросит оценивающий и прощальный взгляд на свое детище.

— Вот если б ты обернулся...

— Я и обернулся, — устало молвил Федоров.

— И что?

— А ничего, развел он руками. — Думал горячее..., снег прожгло и засыпалось...

— Экий ты, однако, «Серко»...

...Ночь тогда выдалась лунная, морозная. Млечный Путь свалился в предел возможного и звезды немигающим, очарованным взглядом ласкали голубую планету. Все сияло и искрилось

Была самая дрема. Со всех углов сторожки слышался храп, сопение... и звуки, что обычно сопровождают здоровый сон надышавшихся свежим воздухом людей.

Как гром под луною прозвучал выстрел. Все вскочили, не понимая, в чем дело.

Кто-то схватился за оружие. За окном мелькнула человеческая тень.

— Хрум..., хрум, — заскрипели ступеньки.

— Фонарь..., фонарь зажгите, — послышался торопливый шепот от печки.

Мы тихо сидели там, где только-только безмятежно спали: кто на матрасе, кто на кожушке и каждого из нас в эти мгновения, думаю, тревожили очень схожие мысли.

Шорох слышался уже в сенях, когда Ясаков нащупал и включил фонарь. Клацнул замками Сус.

— А не машины ли хотят стибрить? — На дверь свети, на дверь...

И тут она отворилась. Но вместо ожидаемой рожи ночного татя объявилась улыбающаяся физиономия Федорова. Как и с вечера он был в кальсонах, бушлате и сапогах. В луче света блестели все его 32 зуба. В одной руке он держал застывшие колом штаны, в другой - ружье. Словно привидение фигура «Серко» помаячила в дверном проеме, потом вперед шагнули штаны. За ними Федоров.

— Ошалел, что — ли? — нарушил немую сцену Сус.

— Точно сверзился, — заключил Паша Быков.

— Да я, это, за штанами ходил. Не надевать же утром монумент, надо чтоб оттаяли, обсохли.

— Стрелял- то зачем... Опять с перепугу? — рявкнул Аполлон.

— Эт, кабана...

— Кого..., кого?..

— Всамделишного секача... под сарайчиком дровяным лежит.

— Ну, блин, и шуточки у тебя... То на номере хезаешь, то по ночам кабанов с голым задом гоняешь!..

— Как хотите, так и рядите... Проснулся я, а время уже три часа. Вы крепенько дрыхли. Я тихонечко в сени вышел. Гляжу в окошко — какая-то тень у сарая шевелится. Там мусорник, всякие очистки... Подумал собака приблудная или волк. Беру ружье. Еще разок присмотрелся — кабан. Видать одиночка забрел, а может уже не раз здесь бывал. Вот я и угостил его в отместку за тех самых...

Кабан действительно оказался крупным секачом и уложил его Анатолий Николаевич одним выстрелом в голову. Удивительно только, как зверя с тенью не перепутал. Ночью, как выяснилось, он никогда прежде не охотился. Случай. Не было бы счастья, да несчастье помогло. Кто его знает, поди разберись.

Утром на охоту мы не выехали. В предрассветье луна помутнела, ветер усилился и ... закрутило, замело. Стало не до охоты. Прибывший лесник подтвердил, что и раньше видел у двора кабаньи следы.

Здесь же, у лесника, Федоровский трофей мы и разделали. Был он единственный, будто награда ему за пережитые волнения и насмешки. Так ведь и поделом. Как говорится: из песни слов не выкинешь. Что было, то было.

Просьбу Анатолия Николаевича не предавать огласке его конфуз мы решили удовлетворить. И даже языкатые «куманьки» какое-то время крепились. Договор есть договор. Но потом эта история сама по себе превратилась у нас в некое подобие анекдотца. Ну а я рассказал о ней уж совсем за давностью лет и настоящее имя «Серко» заменил.

По дороге домой штаны его пахли... «Красной Москвой». Пришлось пожертвовать полфлакона. И, кстати сказать, с той охоты почти все возвращались выбритыми. Даже неистовый Аполлон и тот попросил бритву. То-то Алла Ивановна удивилась. С тех пор «Красная Москва» сделалась любимым одеколоном охотников нашего коллектива.

Иван Касаткин

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *


шecть + = 10

hogan outlet hogan outlet online louboutin soldes louboutin pas cher tn pas cher nike tn pas cher hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher woolrich outlet woolrich outlet pandora outlet pandora outlet