Дядька

— Идет, Вовка, жизня-то! Идет! Тебе сколь щас-то? Сорок восемь? Да! Года два осталось.

Я открываю глаза и спрашиваю:

— А чего? Исполнится пятьдесят — и умирать?

— Не! Просто я так считаю. До пятидесяти лет человек живет для себя, а дальше — для Бога. Гам Господь смотрит, кому какой отрезок добавить. Тебе он большой отрезок добавит. Ты, Вовка, добрый.

Я удовлетворенно хмыкаю, и рука тянется к пачке за сигаретой. Я в гостях у дядьки. Бросив все дела, приехал сюда, на Владимирщину, чтобы обрести душевное равновесие и покой. Слишком сложна и нервозна наша жизнь, и хорошо, когда у человека есть отдушина. У меня таких отдушин две — это река Бужа и дом в деревне, где прошло детство.

Дядька счастлив. Живет он один, и мой приезд для него — праздник. Я у него на особом положении, и только мне из всех родственников дозволяется курить в доме. Лежу на русской печке, подстелив на горячие кирпичи телогрейку и сунув под голову подушку. По всему телу растекается блаженство...

Мы с дядькой ведем беседу. Вернее говорит он, а я отделываюсь словами «да» и «нет». Дядька — философ. Увидев свет от вспыхнувшей зажигалки, он подымает голову и вопрошает:

— Все куришь? Зря! Баловство все это. Бросать надо. А вино-то пьешь? Нет? Это хорошо. Вино-то никого до добра не доводило. Да ты сам знаешь, чего тебя учить. Попил в свое время, на пятерых хватит. Я тебе, Вовка, скажу одно. Вино и табак — это от черта. Это он подсунул, чтобы народу мозги туманить...

Дядьку несет. Он начинает перебирать всех жителей округи. С кем, когда и какая беда случилась из-за вина. Перебрав, вроде, всех, ненадолго умолкает, и его озаряет новая мысль:

— А что, Вовка, переезжай ко мне жить. А чего? Знаешь, как здорово мы заживем! Будем ходить в лес, за рыбой. Все у нас есть, вон полон подпол всего. А на хлеб мне пенсию дают, да рыбы возьмем, продадим. Тяжело мне одному на лодке с сетями-то управляться. Седьмой десяток уже. А тебя рыба-то любит. Хожу вот, и все впустую. Одна-две, и все. А ты, как ни приедешь, всегда в сетке рыба. Как колдун какой.

Вот и сегодня, как рыбу вынимал, подумал: «Вот Господь послал. Может, Вовка приедет?». Так и есть.

Дядька смотрит на меня и смеется:

— Любит тебя рыба, любит. Вот и кот к тебе лезет, а ведь больше ни к кому, скотина, не подходит.

Огромный рыжий котяра Барсик прыгнул на печку и замурлыкал, ожидая приглашения улечься рядом. Я позвал его, и он растянулся, сунув мордаху мне подмышку. А дядька тем временем колдовал над ухой. Чугунок кипел на плите. Рыба, нарезанная сочными розовыми ломтями, лежала на тарелке, ожидая своей очереди погрузиться в чугунок. Я всегда замечал, что женщина, какой бы искусной поварихой она ни была, никогда не приготовит уху так, как это делают мужчины. Есть в этом что-то такое, чего объяснить невозможно.

Погрузив рыбу в кипящую воду, дядька снова обратился ко мне:

— Ну, как насчет житья-то? А? Давай! Зверье стало появляться. Птицы стало много. Тетеревов здесь стаю видел. Штук сорок. А чего! Удобрениев всяких нету, поля не посыпают. Вот она и плодится. Зайцы вон по саду бегают — боюсь, яблони обгрызут. Стреляй, не хочу. Только зайцев не люблю. Крови в мясе много. Мочишь, мочишь. А так ничего, вкусно. Ну, уха, кажись, готова.

Он достает чугунок, ставит его на стол и вынимает на тарелку рыбу, а чугунок, накрыв крышкой, снова ставит на край плиты. Как он выражается, потомиться.

— Ну чего, вставай. — Протягивает мне старые подшитые валенки. — На, надевай. Должны на твои лапы налезть. Ноги надо держать в тепле.

И тут же перечисляет с десяток болезней, которые могут случиться, если простудить ноги. Мы садимся за стол, дядька разливает по чашкам уху, режет хлеб, кладет деревянные ложки. Уха — прелесть. Дядька вопрошает — как уха? Услышав мой ответ, что лучше не бывает, довольно хмыкает:

— Уха, она уважения к себе требует, ее надо с душой готовить, а так — перевод рыбы.

Дядька сосредоточенно ест, потом, спохватившись, вскакивает и бежит открывать люк подпола. На мой вопрос: ты чего? — взмахивает рукой:

— Грибков забыл достать, твоих, любимых. Специально для тебя шляпок от молоденьких подберезовиков и подосиновиков насолил.

Я отвечаю — не надо, здесь я буду еще денька два-три, попробуем.

— Ну смотри, не стесняйся. Если чего, я мигом достану. Брусника аль клюковка, вареньев полно, да компотов тоже.

Мы с наслаждением едим.

— Ты рыбу-то ешь, рыба свежая. Вот полежит, уже не то — духу нет такого. Да и скус другой. Ты, значит, завтра-то отдыхай, я утром до реки на лыжах добегу. Вентеря поставил, может, Господь чего пошлет. Да плотину бобровую посмотреть, не схулиганил бы кто. Народ пошел жестокий. А бобры чего — тварь беззащитная. — Подумав немного, добавляет: — Умный зверек, сторожкий. Вот облюбовал себе место. Пусть живут. Им хорошо, и мне на душе радость. А к вечеру баньку истопим... Потеплело к вечеру, облака низко. Может, снежку свежего нападает. Из парилки да в свежий снег — самое милое дело. Все болячки за версту разбегаются.

Покончив с ухой, дядька начал убирать со стола, а я, закурив и налив в кружку свежезаваренного чая, уселся на маленькую скамейку перед открытой печкой. На душе было хорошо. Смеркалось. Я попросил дядьку не включать электрический свет, а зажечь керосиновую лампу. Он что-то недовольно забурчал, но лампу достал. Протерев стекло, зажег ее и подвесил на крюк к потолку:

— А правда, Вовка, уютнее стало и глаза не режет. Ты мне в следующий раз керосину привези, а то кончается.

Покурив, я снова полез на печь.

— Ты спать-то где будешь? На печке? Смотри. А то если жестко на кирпичах-то, ложись на диван. А с другой стороны, на кирпичах пользительно. Я сам, если что не так в организме чувствую, на печь лезу.

Он занимается своими повседневными делами и не перестает разговаривать со мной:

— Ты, Вовка, давай на весеннюю охоту приезжай. Я шалаши поставлю. Подсадных уток — пять штук. Работают как часы. Выбирай любую. Ты все со своей «тараторкой» (так он называет мою «Сайгу») ходишь? Зря! Меняй на двустволку, так хоть по-честному будет, по-божески. Выстрелил раз — мимо, стреляй вторым — исправляй свою ошибку, да и птице есть возможность уйти. А то черт знает что творится. Вы бы еще на охоту чапаевский пулемет «Максим» возили. Тьфу ты!

Дядька плюется и надолго замолкает.

За вечер мы раза два садились пить чай. Выходили на улицу. Вечер стоял прекрасный. Было тихо. В темноте казалось, что низкие облака задевают за верхушки огромных тополей, растущих вдоль деревенской улицы.

Пора было идти в дом. Я сразу забрался на печь, а дядька продолжал суетиться по хозяйству. Потом улегся и он.

Дядька философствовал. Задавал мне вопросы, сам же на них и отвечал. А я засыпал. Кирпичи источали приятное тепло. Примостившийся рядом кот мурлыкал свою бесконечную колыбельную песню...

Владимир Большаков

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *


7 × = тpидцaть пяTь

hogan outlet hogan outlet online louboutin soldes louboutin pas cher tn pas cher nike tn pas cher hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher woolrich outlet woolrich outlet pandora outlet pandora outlet