Две охоты на медведя

При сложившемся многолетнем моем увлечении охотой на вятских волков я, как это ни покажется странным, не пристрастился к охоте на других опасных зверей, а именно на медведей. Не пристрастился, живя на таежной земле, где издавна их добыча почиталась многими охотниками. До 70-х гг. медведь на этой земле считался не редким зверем и относился к категории даже вредных и опасных хищников, отстреливать которых дозволялось круглогодично. Тем не менее в то время урон от него постоянно терпели не только пасечники, но и сельские жители при выпасе скота; страдали также люди, заболевшие трихинеллезом после употребления в пищу не проверенного ветслужбой мяса отстрелянных медведей. При всем этом с давних пор многим вятичам становились известны сообщения о гибели людей от тех же зверей.

ПЕРВАЯ ОХОТА

И все же мне приходилось быть участником добычи медведей. Впервые такое случилось во время охоты у волчьего логова, выслеженного в 1971 г. в лесном урочище южного Немского района. В тот год в конце августа в овраг этого урочища было свезено много трупов овец, погибших после того, как все их стадо при возвращении с пастбища забежало в открытый сарай, где хранилось протравленное зерно. Вслед за этим у противоположного края того же оврага, где проходила лесная дорога, был свален труп некрупного бычка. Волчица, как мы тут выследили, вместе с волчатами постоянно растаскивала по оврагу этих овец. Но их, как оказалось, время от времени поедал и медведь, прикрывший по свойственной для него привычке лесным хламом немного подранный труп бычка.

Три дня, как сейчас помню, держали мы офлаженным в ту охоту выслеженный в урочище выводок волков и дважды в те дни засекали выход из него кормившегося здесь медведя. Лишь после того, как в окладе были добыты волк и два волчонка, уцелевших волчат в этом урочище не стало; их как-то увела отсюда волчица, причем тоже попавшая под выстрел, перебивший ей переднюю лапу.

Уразумев такое, местный егерь, участвовавший в этой охоте, предложил мне тогда подкараулить на удачу медведя, повадившегося приходить в овраг к падали. Притом заняться тем же он уговорил и одного пожилого охотника-волчатника, посоветовав ему устроить засидку возле трупов овец. Сам же он решил соорудить лабаз там, где этот зверь завалил лесным хламом труп бычка. Привлекла его стоявшая возле дороги всего в 15 шагах толстая сучковатая сосна, где на трехметровой высоте от земли можно было сделать удобный лабазный настил. Таким он и был нами сооружен, после чего егерь изрек: «Надежней будет, если на ночь усядемся вместе». С заходом солнца так мы и поступили, причем я уселся на переднем краю настила, упершись ногами в сучок, а спиной — в приподнятые колени егеря, прислонившегося к стволу этого дерева. Устроившись как нужно, повесив ружье на сучок, я попросил егеря не торопиться с выстрелом при появлении медведя, пояснив при этом, что мне-де надо понаблюдать за поведением зверя. Ну а когда, сказал, можно будет браться за ружье, нажму рукой на его колено.

Сидеть, однако, на этом лабазе в напряженном ожидании появления медведя нам довелось не более часа. Поначалу внимание наше отвлекла лисица, но она, сторожко принюхиваясь ко всему, вдруг замерла, после чего шустро скрылась под пологом леса. А спустя какое-то время мы тут и оцепенели: на правой стороне от сосны нам стал четко виден настороженно стоявший медведь, совершенно бесшумно приблизившийся по дороге к нашему лабазу. Я, по правде сказать, от столь неожиданного его появления если и не оробел, то попросту растерялся. Тем временем этот зверь вроде как лениво направился к прикрытому трупу бычка, а зайдя за него, оказался прямо против нашего лабаза. Вслед за этим медведь, обнюхав завал, где лежал труп бычка, вдруг начал медленно приподниматься. А приподнявшись, с прижатыми к груди лапами и настороженно вытянутой мордой, явно принялся ловить в воздухе подозрительный для него человеческий запах. Поняв, чем это может завершиться, я, нажав колено егеря, медленно потянулся к сучку, на который повесил ружье. Но дотянуться до него я не успел: видимо, шорох рукава по моей одежде из солдатской шинели оказался услышанным, после чего этот топтыгин легко, словно теннисный мяч, в три прыжка скрылся в овраге. Как все это мною было воспринято, ныне уже не описать. Хотя до сих пор помню, что после того, как сей зверь мгновенно исчез, мы на лабазе жадно закурили... Помню также, что переживать случившееся и ждать рассвета нам предстояло у сосны, где находился лабаз и где мог быть услышан выстрел соучастника этой же охоты, устроившего засидку у трупов овец. И вот перед рассветом мы услышали его выстрел, тотчас же вселивший в нас надежду на завершение этой охоты с медвежьим трофеем. Поэтому, как только в лесу сколько-то стало видно, мы устремились к засидке, где находился стрелявший.

Нашли мы ее возле ямы у края оврага, куда были сброшены трупы овец и где рядом росла старая, очень густая ель, на сучьях которой он, на удивление, дождался подхода ловко скрывшегося от нас медведя. Когда мы подошли к этой ели, оставленный здесь соучастник нашей охоты не без труда слез с нее и, не глядя на нас, удрученно и сбивчиво пояснил, что, мол, выстрелил, как только медведь засветился возле ямы, и что зверь, свалившись в нее, тут же выпрыгнул на край оврага, после чего, немного покатавшись, притих. Выслушав такое, все мы немедля отправились туда, где явно раненый зверь сколько-то катался у кромки оврага, и увидели, что кровяной след потянулся по хорошо заметной тропе, ведущей к полям, подступавшим к вершине оврага. А это уже означало, что перед нами встала нелегкая задача — протропить разовым выстрелом пораненного медведя, да еще и тогда, когда исключалась возможность определить, смертельной ли была его рана. Все мы, конечно, знали, что это всегда опасное дело, и тем не менее каждый из нас как-то машинально двинулся по столь привлекающему следу. Пройти же по нему, постоянно озираясь, нам удалось не более ста метров, так как медведь, похоже, уже ползком спустился в овраг, густо заросший высоким кипреем. Тут, откровенно говоря, наши лица тотчас помрачнели. И тогда егерь, узрев нашу робость, предложил сколько-то еще протропить этот след, но таким манером, при котором мы бы шли за ним немного позади, держа ружья изготовленными к выстрелу...

Завершилось все это неразумное тропление медведя вскорости тем, что в сплошных зарослях кипрея мы быстро потеряли его след. К тому же от стрелявшего по нему услышали и совет: надо, мол, кончать его поиск, «ибо вспомнил, что спустя минут пять после выстрела было слышно, как он в овраге звучно лакал воду из ручья. А это значит, что медведь сей всего лишь легко ранен...».

Подосадовав при сказанном на неудачу, постигшую нас в охоте, устроенной на столь, казалось бы, доступного для отстрела медведя, все мы почему-то ненадолго разбрелись по оврагу, где меня привлекла пара рябчиков, перелетавших в ольшанике. Я уже намерился подманить их на выстрел, но услышал вызов своих друзей на выход из оврага. И тогда случилось все то, что породило необходимость как можно подробней описать эту охоту. Не дойдя с десяток примерно метров до поджидавших меня охотников, я, раздвигая стволами ружья обильно росистые стебли кипрея, чуть ли не наступил на лежавшего с распростертыми передними лапами медведя. Не сразу возле его трупа пришел я в себя. Причем окончательно лишь тогда, когда услышал голос егеря, уже сидевшего и курившего на этом медведе. Глядя на меня, он (о чем и поныне помню) не без лукавости сказал: «Ну что, охотовед! Зачем притворяешься, изображаешь, что в шоке, будто и такого зверя ни разу не видел...»

Последующее разбирательство того, как мне повезло натолкнуться на смертельно раненного медведя, позволило установить, что он, спустившись в овраг, всего в 30 шагах от края его выкопал яму. Выкопал он ее в гуще кипрея у ручья, где и сидел, погрузившись до плеч в торфяную жижу. Мы же прошли чуть в стороне от этого места, от которого и углубились в овраг. И возможно, только лишь услышав нас, сей зверь с простреленной грудью выполз из такой лечебной, как можно было считать, ухоронки, скончавшись от нее в 13 шагах.

ВТОРАЯ ОХОТА

Второе мое участие в охоте на вятского медведя состоялось при содействии Госохотинспекции области, в Управление которой в марте 1975 г. из таежного поселка Перерва северного Верхнекамского района поступило сообщение о том, что там на лесосеке «медведь помял человека. Лесорубы боятся углубляться в лес. Требуется избавить их от опасного зверя...». В те дни в гостях у руководителей инспекции находился нижегородский хирург, профессор Валентин Иванович Кукош, очень интересовавшийся охотой на медведей в таежной глубинке. Этим тогда воспользовалась охотслужба, обеспечив ему вылет вместе со мной на вертолете в распоряжение охотоведа вышеназванного района, известного в области как место бывших кайских лагерей, о которых мало кто знал в мрачные годы сталинских репрессий.

Доставили нас по воздуху в расположенный неподалеку от Кая поселок Каменский, где проживал в должности охотоведа воспитанник охотоведческого факультета Кировского сельхозинститута Юрий Иванович Касаткин. Ему и было поручено подготовить охоту на перепугавшего лесорубов медведя. К нашему приезду он установил, что на узкой гриве с редким тонкоствольным сосняком, с которой хорошо просматривалась зимняя база лесорубов со стоянкой автотранспорта, складом горючего и вагончиками для жилья, находилась берлога напавшего на лесоруба медведя. Установил и то, что до начала лесоповала эта грива простиралась в окружении глухих еловых заболоченных лесов. А когда на ней приступили к рубке тонкоствольного сосняка, один из лесорубов невзначай подошел в одиночку к берлоге этого зверя. Тут, занявшись расчисткой под срез комля очередной, наклонно росшей, сосны, он не доглядел, на чем в глубоком снегу орудует лопатой. Когда же, перекурив, пошел к другому дереву, не без удивления услышал злобное рычание. Однако услышано оно было перед тем, как потревоженный медведь, выскочив из берлоги, сбил его с ног, ударив лапой по голове. К счастью, каска спасла лесоруба от беды, да и медведь, поранив когтем только его щеку, сразу пошел наутек. Как только ему удалось отбежать примерно на 40 шагов, поверженный лесоруб с распоротой щекой попытался встать. Это и побудило потревоженного медведя вновь наброситься на него, принявшегося поначалу отбиваться от этого зверя лежа. Отступился он от лежащего лесоруба лишь после того, как тот перестал шевелиться. Завершилась же схватка с медведем тем, что, будучи насмерть перепуганным, с сильно изувеченными правой ногой и рукой, он как-то добрался до работавших возле той же гряды вальщиков леса. Им тогда не составило труда поспешно доставить пострадавшего в больницу, где, к месту сказать, после охоты он и сам мне рассказал, как все это случилось.

Сама охота на этого медведя там, где от него пострадал лесоруб, сложилась непросто. Тогда же было прослежено, что, учинив расправу за свое беспокойство, этот топтыгин поплелся искать новое убежище. Искал он его долго, бродяжничая по глубокоснежью, притом полукругом, но вдали от берлоги, с обычным при сем попутыванием следов в лесных завалах. Когда вышел к полосе плотно растущего сосняка на старой гари, в ней и устроился в ожидании грядущей весны.

В таком густом сосняке и предстояло нам взять залегшего в нем опасного зверя, выставив его из крепи на стрелковые номера. Сделать это можно было только при участии в предстоящей охоте неробких загонщиков. А поэтому Юрий Касаткин из поселка Перерва привез пять парней-смельчаков, где к их составу присоединились и два удмуртских охотника, оказавшихся в этом поселке. По замыслу Касаткина, мне с Кукошем в компании с удмуртскими охотниками предстояло расположиться в сплошном сосняке, где и ждать стронутого загонщиками медведя. Для этого достаточно будет, если они, войдя немного в сосняк, хорошо пошумят, чем и спугнут его с лежки. Я в то время, посчитав, что и таким вот приемом распорядителем охоты может быть обеспечена нужная в ней удача, залез в противоположный от загонщиков край этого сосняка, где и устроился у выворотня толстой березы. Выглядела она давней сучковатой валежиной, у вершины которой чуть просматривался медвежий след. Здесь, углубившись в снег почти до пояса и приготовив к стрельбе штучное бельгийское ружье 12 калибра вместе с двуствольным геймовским штуцером, заряженным наиболее убойными патронами 9,3×74, принялся приглядываться к тому, где бы медведь мог пройти на верный выстрел. Сразу же за этим потекли и известные для охотника тревожные минуты.

С началом крика загонщиков обычная напряженность у всех нас и вовсе возросла. Крики же их практически не затихали с четверть часа, но медведь на них не реагировал. Удмуртские охотники не выдержали этого и вылезли из сосняка, причем один из них, о чем он позже признался, «забыл» забрать воткнутый в дерево нож. Собственно, и я сам, в чем должен признаться, стоя в глубоком снегу не у берлоги, а у валежины, где таившийся в сосняке медведь мог показаться с любой стороны и даже выскочить прямо на меня, молил бога, чтобы этого не произошло. Ведь в таком случае мое спасение могло быть лишь в том, если при выстреле в упор зверь будет убит наповал... Так, стоя у валежины в молении об этом, я и услышал слабоватый выстрел. Прозвучал он в стороне, где находились загонщики, вслед за чем передо мной буквально на миг мелькнул в сосняке этот медведь. А когда я, спустя, может быть, минуту, облегченно вздохнул, в том же сосняке раздался еще и мощный дуплет... Вскоре после этого ко мне, следом промелькнувшего медведя вышел Юрий Касаткин, тотчас предложив пройти вместе туда, где прогремел дуплетный выстрел, считая, что стрелявшим мог оказаться крайний загонщик. Прошли, а точнее сказать, пролезли мы по этому следу менее ста метров и, хотя попотев, порадовались сколько-то тому, что он привел нас на крохотную полянку, окруженную слишком плотно росшим молодым сосняком. Однако первое, что мы здесь увидели, так это снег, взрыхленный рухнувшим медведем, скрывшимся затем ползком в том же сосняке. Другое, что нас еще больше удивило, заключалось в отсутствии следов человека на той полянке, с которой уполз подстреленный медведь. И лишь при обследовании кромки сосняка нам удалось установить, где стоял оказавшийся тут загонщик и что, после выстрелов по бежавшему на него зверю, он предпочел тотчас же податься назад в гущу этого сосняка, где находились другие загонщики.

К тому времени, как все тут стало полностью ясным, к нам на полянку пролез и Валентин Кукош. И тогда, одобрительно восприняв это, Юрий Касаткин сразу повел разговор по поводу того, что же теперь всем нам делать с сильно пораненным медведем, сказав при сем и о том, что после выстрелов он повелел загонщикам отправиться на стоянку лесорубов. Ну, а когда я все же спросил, а кто же стрелял по медведю первым, последовало и его повествование, позволившее нам в нужной мере представить, как перед этим выстрелом все такое случилось.

Случилось же, о чем поведал этот молодой верхнекамский охотовед, вот что. Догадавшись, что преследуемый медведь явно держит окружавших его охотников на слуху и что поэтому криками и стуком стронуть его с места затайки — бесполезное занятие, он решил всем составом загонщиков прочесать эту полосу сосняка. Но прочесать так, чтобы пройти по ней не торопясь, неширокой цепью с направляющим в середине ее, роль которого в этой цепи стала обычным уделом распорядителя всей нашей охоты. И вот на сей раз ему и было суждено напороться на этого медведя. Причем так получилось после того, как, пройдя не более четырех десятков метров от места, с которого загонщики полезли в сосняк, он принялся обходить густую его куртинку. За ней, как оказалось, валялась когда-то подгоревшая высокоствольная сосна. Тут-то, как возбужденно сказал нам Касаткин, все и случилось. «Ведь представьте, что у выворотня этой сосны, держа свой след на виду, и таился поуродовавший человека медведь. Да и поверьте, что не сразу мне удалось увидеть его, и не сразу потому, что, вырыв почти до земли у края выворотня яму, где находилась подстилка из сучьев, он уселся на них, да и сгорбился так, что над поверхностью снега виднелись лишь его чуть шевелившиеся уши и полоска затылка».

Глядя на эти уши, о чем также сказал нам Касаткин, до меня не сразу дошло, что при такой затайке медведь, ожидая, видно, преследователя на своем следу, совершенно не реагировал ни на разного рода шум, ни на появление опасности за спиной. И поэтому «...лишь с наступлением прозрения, что ведь у выворотня под моими ногами в действительности тот же медведь, я, поймите, спокойно прицелился под его уши и выстрелил...». Но вот дальше, заметив наше недоумение, им же, как бы в оправдание ко всему сказанному, было произнесено: «Да, слабым был выстрел. Хотя, может, и пуля срикошетила, ведь стрелял-то из тульской двадцатки, вслед за чем уж больно молниеносно он скрылся за выворотнем. А посему не следует пока горевать, хуже могло быть, если какой-либо загонщик пошел бы медвежьим следом, тянувшимся вдоль этой сосны, и руками у выворотня не успел бы взмахнуть». Выслушав столь любопытное пояснение, как этот косолапый из-под ног охотоведа попал вскоре под выстрелы загонщика, мне стало ясно, что дальше без собак преследование его, уже сильно пораненного, будет крайне опасным. Но, как только об этом я с Касаткиным затеял соответствующий разговор, к нему тотчас подключился и Валентин Кукош. «Нет, друзья, — сразу же сказал он тогда, — давайте попробуем еще немного его протропить. Я готов пойти по этой следовой полосе в сосняке, а вы слева и справа поохраняйте меня. Ибо мне нельзя будет остаться с вами на завтра, так как через день я должен читать лекции в институте».

Естественно, что при столь убедительных доводах мы не могли поступить как-то иначе, а поэтому и полезли за уползшим зверем дальше в сосняк. В нем, к нашей радости, мы прошли не более 40 м, после чего не без удивления увидели, что этот простреленный медведь выполз на узкую грядку хорошо просматриваемого редко-ствольного сосняка, где вдруг встал на ноги и, поначалу шатаясь, пошел дальше, смыкая на снегу следы всех своих лап. Глядя на далеко теперь видную сплошную следовую полосу, всем нам стало казаться, что зверь где-то вот-вот замертво рухнет. Однако и на узкой гряде редколесья такое наше желание не свершилось: он вскоре круто свернул с нее и подался в смежный ложок, заваленный буреломом, где преобладала толстоствольная ель. У края ложка мы, конечно, остановились, где я вновь повел разговор о собаках, уверяя Кукоша, что в таком-то буреломе малоподвижный, как уже видно, медведь, безусловно, держа нас по-прежнему на слуху, неизбежно где-то устроит засаду. Тогда как сам профессор, взирая в этот момент на завалы в ложке, тихо произнес: «Да вон он сидит у крайней валежины, приготовьтесь к стрельбе и давайте продвинемся к нему поближе».

В открытую подошли мы на лыжах к увиденному медведю шагов на тридцать. Но он, оставаясь у валежины, преградившей ему ход, не обратил на наш подход никакого внимания, хотя постоянно покачивал головой и непрерывно тихо сопел и порыкивал. Убедившись, что преследуемый нами агрессивный зверь уже при смерти, я попросил Кукоша выстрелить в него. Но только в голову, к нему присоединился и Юрий Касаткин, в свою очередь посоветовавший мне обеспечить подстраховку их выстрелов, в случае если надобность в этом вдруг определится. Такое, однако, совсем не потребовалось — после двух дуплетов выслеженный нами медведь, не шевелясь, распластался вдоль валежины, возле которой сидел в последние минуты своей жизни... После полудня с помощью лесорубов он был доставлен к их жилью, где, правда, не стал для нас особо почетным трофеем, так как им оказалась медведица. Более того — небольшая медведица, удивившая тогда многих лесорубов и тем, что не столь уж крупный зверь так покалечил на лесосеке их крепкого, рослого товарища. И, действительно, на весах эта медведица потянула немногим более 90 кг. Привлекала она лишь головой с короткой мордой, мощными передними лапами, но, одновременно, вызывала недоумение и тем, что при такой широколобастой голове круп ее почему-то выглядел крайне тощим и каким-то кургузым.

При освежевании туши этой медведицы стало ясно, почему она, после первого по ней выстрела, мигом скрылась от Юрия Касаткина. Этим выстрелом Юрий лишь чуть рассек мышцу над скуловой дугой черепа, оставив на ней только царапину. Из четырех пуль, выстрелянных в близко сидящую полуживую медведицу, достигла цели только одна — поразившая шею. Но вот когда вскрыли ее грудную клетку, то я бы не поверил, если о том, что там мы увидели, мне стало бы ведомо только со слов даже самих участников этой нашей охоты. Казалось, что не пули загонщика порушили почти все, что в ней находилось, а какое-то специальное взрывное устройство, от которого по простой случайности уцелело лишь сердце.

Размышляя после возле этой опасной медведицы, как же трудно она нам досталась, пришли мне на память известные со студенческих лет повествования охотника-медвежатника царских времен Ширинского-Шихматова, обнародованные им в уникальном произведении «По медвежьим следам» (1900 г.). В нем он убедительно поучал: «Стрелять медведя нужно только в голову, так как лишь эта пуля безусловно кладет зверя на месте и наповал. Все остальные места условны, и я никогда не рискну рекомендовать их... Этот зверь, получив 4-5 штуцерных пуль по легким и кишкам, часто свободно уходит верст на 10-12. Честнее вовсе не стрелять по медведю, чем стрелять его наобум. За оплошность стрелка не всегда платится сам стрелок...»

М. Павлов. Журнал «Охота», 2005 год.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *


4 × вoсeмь =

hogan outlet hogan outlet online louboutin soldes louboutin pas cher tn pas cher nike tn pas cher hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher woolrich outlet woolrich outlet pandora outlet pandora outlet