Дождик захватил

Хрустит валежник под ногами, шелестит желтый опавший лист, посвистывает ветер между березовою и осиновою порослью. Пни, пни, гниющие и поросшие мохом пни без конца. Холодно, сыро. Сентябрь на исходе. Солнце то проглянет на минуту из-за туч, то опять скроется. Впереди бежит охотничья собака, останавливается и нюхает воздух; понюхает и опять побежит. Сзади следует барин в охотничьем костюме. Все на нем новое, казовое, хорошее. Прелестная двустволка висит на плече, у бедра пустой ягдташ и неизбежная франтовская фляжка с привинченным к ее горлышку серебряным стаканчиком. Рядом с барином идет красноносый гунявый мужичонко - егерь Панкрат с тульским ружьем на плече. На голове у него замасленный картуз с разорванным пополам козырьком. Одет мужичонко в какую-то рваную женскую кофту, опоясанную ремнем, из которой местами видна вата. Панкрат полупьян, ступает стоптанными сапожонками нетвердо и говорит без умолку, сообщая барину разные новости.

— А вчера вот тоже случай... Не думали и не гадали... Да и никогда этого у нас в нашей округе и не было. У Кокорихи в усадьбе флаг украли, — говорит он. — Кокорихину усадьбу знаете — так вот у ней. Вчера их работник в Сережинском кабаке сказывал. Пришли, сняли с мачты и увели. Ни в жизнь у нас этого не случалось, чтоб у своих воровать. Чужих обворуют — это точно, а чтобы своих — ни Боже мой. И куда им флаг? Впрочем, и то сказать: на кушак годится. Дозвольте, Алексей Павлыч, папиросочку закурить.

Барин вынул портсигар, достал папиросу и подал.

— Набаловался я с господами насчет папиросок. Своя-то трубка уж и не курится, — продолжал Панкрат. — Право слово. Да и вообще у нас ноне... Господин Портяев уж на что мужчина строгий, за семью замками живет, а и у него с неделю назад кучерский кафтан из сарая ушел. На солдат полагают. Копали тут у него солдаты картошку. Испьянствовался ноне народ ужасти как — вот это отчего. Пьянства да буянства такие пошли.

Барин улыбнулся, посмотрел на красно-сизый нос Панкрата и сказал:

— Не тебе осуждать пьянство. Слепой кривому глаз колет.

— Зачем так! Я, сударь, этому подвержен, это точно, но я себя соблюдаю. Я егерь, мне не выпить нельзя, потому должность у нас такая треклятая, а чтобы дебоширить и драться я — упаси Боже. А ведь это что же: вчера у Сдвиженского мужика дух отшибли, губу разорвали — до того колотили. И из-за чего началось?

Продал он попу улей, получил деньги, пришел в кабак...

— Панкрат! Да скоро ли куропатки-то? — перебил его барин.

— Наведу, наведу. Вы, ваше благородие, насчет куропаток не сумлевайтесь. Ваши будут. Деваться им некуда. Вот сейчас лядину пройдем, на сухое место ступим — тут они и будут. Выводки — прелесть. Вон уж собачка их почуяла. Ах, то есть и собака же у вас, Алексей Павлыч!

— Да, это пес добрый! — отвечал барин.

— Цены нет вашей собаке. Смотрите, как бы не украли.

— Типун тебе на язык.

— Нет, я к тому, что воровство-то ноне у нас... На прошлой неделе ехал балахновскпй сторожи сапоги новые вез, заехал в кабак в Сережине, приезжает домой пьяный — нет сапогов. Народ-то уж нынче очень избалован стал.

— Не тебе осуждать. Ты, брат, сам избалован.

— Одначе я не ворую.

— Врешь. У Коромыслова щенка украл.

— Так ведь это я не для себя, а для Валентина Павлыча. А для Валентина Павлыча я не токмо что щенка — ребенка уворую. Очень уж господин хороший. Два рублика мне за щенка-то пожертвовал. То есть верите, Алексей Павлыч, до чего ноне народ избалован! Тут вот у нас в четырнадцати верстах мужик Давыдка есть. Еж он по прозванию. Так за двадцать четыре рубля жену свою барину-охотнику продал. Тот так и увез ее в Питер. Теперь у него в Питере живет и в браслетах щеголяет.

— Скоро ли куропатки?

— Да уж наведу. Будьте покойны. И такие, сударь, выводки, что вы вот из этого самого серебряного стаканчика два раза мне поднесете за них. С чем у вас ноне фляжка, Алексей Павлыч?

— С березовкой, — отвечал барин.

— Чудесная водка, пользительная. Кустик вот сейчас на бугорке выбрать, на пеньке присесть первый сорт. Жену свою продать! Ах ты Господи! Ну нешто не баловство это? Оттого тут у нас и хлебопашество всякое упало. Катушкина знаете? Кривой такой. Ноне и не сеял. Дочь отпустил в куфарки, сыновья на извозе ездят — тем и питается. А уж и пьет же!

— Да ведь и ты не сеял.

— Я? Я другое дело. Я егерь. Зачем мне сеять? Я от господ питаюсь. Меня господа прокормят. Стаканчик поднесут, колбаски с булочкой дадут на закуску — вот я и жив. Да и не стоит сеять-то ноне, ваше благородие, будем говорить так. Вот я свои полоски старосте за девять рублей сдал и прав. Чего мне? Старуха моя брусникой да грибами заработает. Корье ноне ее звали драть — и то не пошла... Чего, я говорю, ты, дура, не идешь? Ступай! По крайности мужу на вино заработаешь. «Нет, — говорит, — Панкрат Семеныч, будете вы и от господ сыты...» Вот старуха у меня обленилась, это точно. Она набаловалась — это действительно. В праздник без сороковки обедать не садится. Я-то по праздникам все с господами на охоте, так ее и поучить хорошенько некому — вот через это и избаловалась. Прежде она у меня и сеяла, и картошку сажала, а теперь вот что ты хочешь! «Зачем, — говорит, — Панкрат, нам сеять? Сдаем мы за тридцать рублей на лето избу господам охотникам — вот мы и живы...»

— Смотри. Что это? — прошептал барин.

— Кажись, куропатка, — тихо отвечал Панкрат. Собака замерла и сделала стойку. Пауза. Раздался выстрел, за ним другой, наконец третий. Оба промахнулись. Птица захлопала крыльями и виднелась между голыми деревьями.

— Заряжайте скорей, Алексей Павлыч, заряжайте, — говорил Панкрат.

Барин вложил патрон, но было уже поздно. Стал заряжать свое тульское ружьишко и Панкрат.

— Какая досада! — говорил барин. — Какой тетерев здоровый был.

— Не обижайтесь, Алексей Павлыч, сейчас на куропаток наведу, — утешал его Панкрат. — Дождик-то только вот разве что начался. Ах, уж и погода-то нынче! Передохнуть дождь не дает. Только выглянет солнышко — смотришь, опять скрылось за тучу, и зарядил дождь. Ведь вот весь мокрый иду. Вот кабы теперь да из фляжечки вашей... — начал он заискивающим тоном.

— Наведи прежде на выводок, — перебил его барин.

— Наведу, Алексей Павлыч, сейчас наведу. Давайте вот влево держать на сторожку. Тут сторожка сейчас будет. Ведь вот от порубки охраняют лес, а смотри, как везде вырубили! То и дело свежие пни попадаются. Ох грехи, грехи! А и грешен же здешний сторож Ефим. Только слава, что сторож, а будем говорить так, что первый мазурик, со всеми ворами заодно. Дай полтину и руби. Ужасти как нынче народ избаловался!

Лес становился гуще. Показалась сосна.

— Вы вот давеча, Алексей Павлыч, говорили насчет посевов, — опять начал Панкрат. — А стоит ли по нынешним временам сеять? Вот я сдал свои полоски старосте и прав. Овес ноне у лавочника купить — четыре рубля с гривенником, картошку вот по тридцать пять копеек мешок продают, рожь нипочем, сено никто не покупает даже, так какой тут посев! Так уж разве у кого заведено, так чтобы не останавливать. А мне какой расчет? Лошади у меня нет. Коровенка... Да и коровенку к зиме думаем продать. А ведь за коровой уход нужен. А старуха у меня обленилась. А потом ежели говорить так, то я от господ сыт, а ей дочка из Питера нет-нет да и вышлет что ни на есть. У меня, ваше благородие, дочка хорошо в Питере живет, на манер барышни живет. То есть она, собственно, у барина в услужении, и надо бы ее, шкуру барабанную, хорошенько мне проучить за ейное уксусное поведение, ну да кто Богу не грешен, царю не виноват. Берегу ее, чтобы под старость нас с старухой кормила. Она и теперь: то мне на табак, то старухе свои обносочки с оказией... Нынче господских сигарок пятнадцать штук мне прислала, потом жилетку такую травками господскую от своего барина. Не сумел только я сберечь ее, а жилетка чудесная была, дай Бог здоровья Танюшке. Танюшкой у меня дочь-то звать. И как это только она над своим барином властвует, так это просто удивительно! Пожилой уж он и с женой не живет. Да вот на это дал ей Господь разум. В бархатном платье щеголяет, при цепочке и при часах ходит. По весне я возил господину Голубцову щенков от евонной рыжей суки, так заходил к ней. Бикщтес изжарила и сразу полдюжину пива выставила. «Тятенька, кушайте, тятенька, закусите». Нет, она, хоть и набаловавшись, а почтительная. Три рубля потом мне на дорогу дала, слова не сказала. Живет она у барина по кухарочной части, а ежели будем рассуждать так, то на манер как бы в воспитальницах. Пошла она меня провожать на железную дорогу, вырядилась, так я думал, что барыня. Ей Богу. Сзади это у ней во как оттопырившись.

— Где же выводки-то? Где куропатки? — перебил Панкрата барин.

— А вот сейчас. Уж я наведу, наведу вас, Алексей Павлыч, имейте только терпение. Одно вот, что дождь, а куропатка, она дождя не любит. Эх, дождь-то зачастил! А ведь вы, барин, промокни, — сказал Панкрат.

— Да. Но что же из этого?

— И я-то промок. Конечно, мы к этому привычны, но главная штука та, что куропатка дождя боится. Зря идем. Лучше переждать дождик. Переждать и пообсушиться. Вон сторожка стоит. Тут можно.

— Знаю, знаю, к чему ты подговариваешься, — пробормотал барин.

— Эх, ваша милость! Нам бы только господам угодить, потому мы обязаны указать такое место, где господин обсушиться может. А здесь в сторожке сторожиха вашей милости и самовар поставит и все эдакое.

Панкрат наклонился к уху барина и шепнул:

— Здешняя сторожиха и коньяк для господ охотников держит. Право слово, держит. Привозят им его, а они для господ...

Барин улыбнулся.

— Веди, веди к ней. Что уж с тобой делать!

— Да я не для себя. Видит Бог, для господ.

Панкрат посвистал собаку и повел барина к почернелой сторожке, выглядывавшей из-за молодых деревьев.

А дождь так и сеял, как сквозь сито.

Лейкин Н.А., 1893 год.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *


4 × = тpидцaть двa

hogan outlet hogan outlet online louboutin soldes louboutin pas cher tn pas cher nike tn pas cher hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher woolrich outlet woolrich outlet pandora outlet pandora outlet