Дорогая охота

Солнце давно скрылось за верхушками густых кедров, и в осенней тайге было мрачно и неприютно. На небольшой поляне, вблизи пешеходной тропы, горел костер, освещая фигуры трех человек, сидевших около огня.

Это были молодые люди — старшему на вид не больше 30 лет — но их осунувшиеся, ввалившиеся, глубоко запавшие глаза и изношенная одежда говорили о том, что им трудно достались скитания по узким таежным тропам...

Рядом лежал нехитрый багаж путников, состоявший из мешков, а к стволу кедра была прислонена единственная шомпольная одностволка.

Лица сидевших были суровы, плотно сжатые губы и насупленные брови свидетельствовали о невеселых думах, о тяжелой, гнетущей заботе. Младший из товарищей, юноша лет двадцати, всей своей позой воплощал отчаяние: уронив бессильно голову на руки, он сидел, не двигаясь, не говоря ни слова.

Трещали смолистые сухие ветки горящего кедровника, молчала суровая тайга, насторожившаяся, враждебная. Как будто мстила она этим незваным пришельцам, нарушившим ее вековой покой, принесшим в эти непроходимые дебри людские суетные заботы, замутившим девственную чистоту ее речек, обагрившим потом и кровью буйные травы ее...

— Плохо дело, ребята! — промолвил, наконец, старший, словно выражая общую мысль. — Припасов нет, а еще добрых сто верст пути осталось. А сколько в день по этой проклятой тайге проходим? Не больше пятнадцати верст. До первого жилого места дней восемь идти, а еще вчера последние сухари съели.

Молчание было ответом. «Припасов нет» — страшное это слово на таежных тропах — призрак голодной смерти. Если и встретится кто на пути, помощи все равно не жди: кусок хлеба, горсть сухарей расценивается здесь уже не на вес золота, как на Алдане, а на дни человеческой жизни...

— И ружье есть, да что толку! Пороху еще зарядов на 20, пистоны тоже есть, а вот дроби — ни зернышка! — отозвался другой.

И сразу вздрогнули все. Даже молодой, сидевший в безнадежной позе, поднял голову и прислушался: невдалеке заговорила тайга голосом таежного «хозяина», ревом медведя.

— Близко зверь, — промолвил средний.

— Вот еще окаянный! Неровен час, набредет на нас, что делать будем?

— Не тронет, — успокоил старший, — огня испугается. Давай-ка валежнику побольше.

Запылал ярче костер, получивший щедрую пищу, его багровые отсветы легли на вековые стволы. Наконец медвежий рев замер вдали.

— Ну что же, ребятки, спать пора: утро вечера мудренее!

— Тут хоть что думай, не придумаешь. Пропадать, видно, придется! Подохнем с голоду! — тоном безнадежного отчаяния выкрикнул младший. — И золота домой несем полпуда, и близко уж, а не дойти! Погибнем!

И не мог сдержаться от судорожного рыдания в последнем этом выкрике.

— Не скули: и так тошно! — отозвался средний. — Коли судьба, так и помрем. Никто не гнал, сами шли.

Говорить было не о чем. Каждый думал свою думу. Легли, но долго не могли уснуть.

С рассветом вновь пустились в путь, напившись горячей воды с брусникой.

Ужасный, мучительный день брели эти трое, а жестокий голод давал о себе знать: как будто кто-то острыми зубами вгрызался в пустой желудок, властно требуя пищи. Подкрепились кедровыми орехами да брусникой. А кругом, дразня, перекликались тонким свистом рябчики, перепархивая на глазах утомленных путников. Копалуха, шумно хлопая крыльями, слетела с тропы и уселась на виду. Непуганая была дичь кругом. И вот летает живое мясо, провожаемое жадными взглядами троих товарищей...

К вечеру совсем обессилели, пройдя не больше десяти километров по топкой болотистой почве. Снова сделали на ночь привал. Снова затрещал костер, как накануне, освещая троих, измученных и отчаявшихся. А впереди еще неделя пути... Молча сидели, уставившись тупо на огонь. Внезапно старший вскочил на ноги:

— Ребята, а что я придумал!

Подняли головы с молчаливыми вопрошающими глазами.

— Ружье у нас есть, порох, пистоны — тоже, значит, живем! — продолжал радостно старший.

— А что толку? Знаем, что ружье есть. Так дроби нет. Что ружье, что палка — все одно.

— А золото на что? Рассыпное ведь оно, окатанное, мелкое. Из восьми кило наберем, поди, зернышек покруглее, ровных — в лучшем виде за дробь сойдет!

— Жалко, поди?! — неожиданно отозвался средний.

— Жалко? — вскричал младший. — Жалко? А помирать с голоду не жалко?!

— Давай мешок, что тут рассуждать, не все же израсходуем, останется, хватит!..

И оживленная работа, невиданная еще, началась. При ярком свете костра разложили подстилку из мешка, достали все свои мешочки с тяжелым металлом.

— Сыпь в кучу, — распорядился старший, — домой придем, что останется разделим поровну.

И от этих слов — «домой придем» — сразу оживились остальные.

Заструились тяжелые зерна на приготовленную подстилку. Терпеливо перебирали золотые блестки, откидывая в общую кучку имевшие более или менее круглую форму. Работали сосредоточенно, но весело: даже шутки послышались.

— Ну, брат, кроме нас, должно, никто такой дробью рябчиков да глухарей не стреливал!

— Дороговато встанет нам дичь-то!

— Ну, ладно, пока хватит.

Набралась кучка с фунт весом. Отмерили на ладони заряд. Больше, чем дроби свинцовой пришлось брать, чтобы не слишком мало золотых дробинок в заряде было. С вечера заботливо снарядили шомполку, запыжили пыжом от котомки, пока не стал отскакивать деревянный шомпол, пистон на брандтрубку надели...

— Готово! Завтра и на охоту можно!

Заснули голодные, но с надеждой в измученных душах. Чуть забрезжил рассвет — были уже на ногах.

— Ну, Паша, действуй ты.

— Ладно, пойдем. Может, глухаря встретим, а нет — рябчиков подманим.

И пошли. Часа два шли, не встретив крупной птицы. А рябчики кругом так и свистели.

— Ну, давай рябков будем добывать. Хоть невелика птица, а с голоду не пропадем.

Засев за кедром, бывалый охотник свистнул, подражая голосу самца. Скоро раздался ответный свист. Ближе, ближе. Еще раз-другой свистнул Павел — и загремел рябчик, усевшись на сухую веточку шагах в 20 от охотника.

Уверенно вскинута к плечу старая шомполка. Мушка точно впилась в пеструю грудку. Грянул выстрел — и безжизненным комочком упал на мох сраженный наповал рябчик: золотая дробь сделала свое дело!

Еще манит охотник, ободренный успехом. Снова с двух сторон сразу в ответ послышался голос птиц: один по земле бежит, уже видит его охотник, а второй вспорхнул и уселся на ветку. Снова гремит выстрел, и вновь валится рябчик. За ним сразу и третьего берет.

Разгорелось охотничье сердце: забыл Павел и про золото, и про голод.

— Здорово, братцы, рябчик идет! — кричит обазартившийся стрелок.

Но голод дает себя знать остальным, и охота кончается. Сварили похлебку, поели, хоть и не досыта, а все же идти можно.

Повезло в этот день: с версту прошли, копалуха, загремев, вылетела и уселась недалеко. Ловко скрал ее бывалый охотник и свалил метким выстрелом.

Вечером наелись как следует и веселые легли спать, уже не жалея о потерянном золоте.

Дни потянулись похожие один на другой: дичи было много.

И, наконец, на девятый день завидели первое жилье.

— Ну, ребята, конец! Выбрались! — воскликнул младший.

— А все же жалко золотишка, на ветер пущенного! — не удержался средний.

— Эх, вы! — презрительно сплюнул старший. — Да ведь такой охоты в жизни больше не увидишь! А золото что там жалеть? Осталось его довольно.

Дмитрий Белоусов

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *


9 + = сeмнадцaть

hogan outlet hogan outlet online louboutin soldes louboutin pas cher tn pas cher nike tn pas cher hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher woolrich outlet woolrich outlet pandora outlet pandora outlet