Четыре дня в деревне псового охотника

(охота по волкам)

Посвящается П. И. Танееву

Я должен вас предупредить, читатель! Если вы не псовый охотник - не читайте мой рассказ. Он вам покажется скучен. Не найдете вы в нем ни трагических, ни особо комических сцен, которые часто любят прибавлять, для возбуждения интереса, наши рассказчики. Я писал свой рассказ, придерживаясь строго истины, так как записал его тогда же вкратце в мою записную книгу, не прибавляя и не выпуская ничего, что произошло на самом деле в мое четырехдневное пребывание в деревне одного помещика. Я даже местами целиком передаю разговоры, сохраняя точность выражений, записанных мною тотчас же, которые только и будут понятны настоящему псовому охотнику.

Если же вы в самом деле охотник, то наверно не без интереса прочтете мое точное изложение того, что в действительности происходило на охоте, и вас, конечно, заинтересуют некоторые типы, хотя намеченные мною легкими штрихами, но ясно показывающие, что удаль, молодечество, доходящие иногда до самозабвения, развивают в человеке беспрестанную опасность - гладь, конь, зверь, травля, непроглядная ночь... Что же касается до вас, читательница, то, пожалуйста, и не начинайте мой рассказ, так как тут вы не найдете ни романа, ни любви, а наткнувшись на какое-нибудь несалонное выражение борзятника или доезжачего, наверное, сделаете гримасу и воскликнете с негодованием: «Fi, quelle horreur»*.

I

Пора, пора! рога трубят;

Псари в охотничьих уборах

Чем свет уж на конях сидят,

Борзые прыгают на сворах.

Пушкин

В конце сентября 188... года я должен был несколько дней прожить в губ. гор. Вл-ъе.

Погода стояла летняя, и если бы не желтые листья на деревьях бульваров, то думалось бы, что июнь месяц был в полном разгаре. Термометр поднимался до 18°R.

Я жил в так называемой «Кофейной гостинице». Скука была томительная, а вместе с тем уехать было нельзя.

Осмотрев соборы, бульвары, монастыри, побывав два вечера в клубе, где не более 6-7 человек играли в винт по пятидесятой или даже по сотой, я занялся чтением и почти не выходил из номера гостиницы.

Каждое утро рано я видел в окно двух чиновников какой-то палаты или управления, возвращающихся с купанья.

Один - здоровый, толстый, с окладистой рыжей бородой и красным лицом; другой - худой, желтый, высокий, как ивовый хлыст. Мне при виде их всегда приходила мысль, что худой не выдержит сентябрьского купанья, и мне, наверное, придется быть свидетелем его похорон.

После обеда я обыкновенно открывал окно и, закурив сигару, садился смотреть на проходивших мимо гостиницы дам, которые толпами ежедневно отправлялись гулять на бульвар.

Однажды, подойдя вечером к окну, я увидел массу народа, любовавшегося на поданную к подъезду гостиницы тройку. Тройка была действительно замечательная. Никогда не видел я так хорошо собранной тройки.

Вообразите себе лошадей вершков 4-х росту, темно-серых, в больших черных яблоках, с белыми, как снег, хвостами и гривами. Красавец коренник - приземистый, широкий, - тип старого орловского рысака. Две легких, как серны, пристяжки, с длинными, высоко поставленными шеями, с кровно-арабскими головами, сильным оскалом и налитыми кровью, большими, навыкате, черными глазами. Каждая жилка, отделяясь, ясно видна была на их телах. Небольшая коляска, обитая синим шагренем, ясно носила на себе печать петербургской работы лучшего мастера. Чисто ямская, загородная сбруя с серебряными бляхами и разноцветными кистями, с широкой расписной дугой и подвязанным колокольчиком придавала лошадям необыкновенно красивый вид. Высокий молодой ямщик с небольшими темными усами, в черной бархатной безрукавке и темно-голубой шелковой рубашке молодцевато сидел на козлах, заломив на один бок высокую ямскую шляпу, отделанную лентами и павлиньими перьями. Смирно стоял коренник, помахивая изредка головой и позванивая подвязанным под шеей бубном-глухарем, как будто сознавая всю важность исправляемой им должности. Пристяжные, напротив, ни минуты не стояли на месте - беспрестанно нервно тропотили всеми четырьмя ногами и даже часто поднимались на дыбы, но при этом ни одно колесо коляски не двигалось с места. Забрав вожжи в одну руку и закурив папиросу, ямщик, по-видимому, не обращал никакого внимания на выказываемое пристяжными нетерпение. Видно было, что он - артист своего дела и тройка вышколена на славу. Мальчик, одетый в кавказское с серебряными патронами и кушаком платье, в папахе, с кинжалом за кушаком стоял у подножки коляски.

Камердинер, или дворецкий, привинчивал важу к задку коляски и укладывал вещи.

— Коридорный, коридорный! — кричал я в окно вышедшему на подъезд лакею гостиницы. — Чья это тройка? — спросил я, когда тот вошел в мою комнату.

— Г-на N, помещика, — ответил он.

— Разве он живет в деревне?

— Осенью-с, охоту любят-с... волков гоняют, а то в Петербурге живут, — прибавил он.

Коридорный вышел и я снова загляделся на тройку. Долго стояла она у подъезда. Несколько раз выходил камердинер: посмотрит в коляску, поправит подушку сиденья, потрогает важу и снова возвратится в гостиницу. Барин все не выходил.

Я хотел приказать подать мне самовар и только что приотворил дверь номера, как в коридоре увидел N, который шел с каким-то молодым человеком и, видимо, меня не замечая, продолжал начатый разговор.

Я только мог расслышать несколько слов, которые он сказал, обращаясь к провожавшему его молодому человеку.

— Нет, я не приеду. Передай ей, что я не так здоров и не мог выехать на станцию. Она проедет здесь завтра с вечерним поездом. Он стоит, кажется, полчаса? Пожалуйста, поезжай на станцию и повидайся с ней; скажи, что, может быть, увидимся в Риме. Я осенью, вероятно, буду в Италии, — прибавил он, передавая какую-то бумагу молодому человеку.

— Выезжай завтра на поезде — нехорошо! — возразил тот.

— А когда мы, друг мой, с тобой делали что-нибудь хорошее? — сказал N. — Готово? — спросил он камердинера, выходя на подъезд гостиницы.

— Готово-с, — ответил тот, снимая шляпу.

Казачок, по-военному приложив руку к папахе, смотрел барину в глаза. Нехотя как будто сел тот в коляску и долго разговаривал с провожавшим его господином, а пристяжные беспокоились все больше и больше. Наконец он пожал ему руку и громко сказал: «Пошел».

Не успел ямщик перебрать вожжи, как вся тройка, видимо, привыкшая к слову «пошел», взвилась на дыбы и с места вихрем понесла коляску по улицам города.

Когда коридорный подал мне самовар, я начал его расспрашивать об охоте N, о которой много слышал от охотников как о хорошо организованной охоте. Будучи сам страстным охотником, я выпытывал у коридорного разные подробности, но он, несмотря на словоохотливость, мог только объяснить мне, что он охоту раз видел, так как целый день она стояла в городе, что «собаки - сила, все больше длинномордые, верховых тоже человек, должно быть, пятнадцать или больше и что гоняют все волков; много живьем берут, мужики сказывали, и страху у них нет, отчаянный народ, - свяжут волка, как теленка, в телегу да и домой; господ тоже туда много на охоту ездит», - прибавил он.

— А далеко отсюда до его деревни? — спросил я.

— Верст 25, должно быть.

— Дорогу ты знаешь?

— Никак нет-с, я не знаю, а всякий ямщик знает.

Ночь я спал плохо. Шум в коридоре по приезде пассажиров с пришедшего поезда разбудил меня, и долго я не мог заснуть. «Съезжу-ка дня на два к N, посмотрю охоту и лошадей», - думал я.

Рано утром я послал коридорного привести мне ямщика, и через десять минут он ввел ко мне бородатого, небольшого мужика, сказав:

— Ямщик Чижов пришел...

Подрядив ямщика свезти меня только в деревню, а не обратно, я часа через два уже трясся по мостовой В. в громадном рыдване, в котором до прохода железной дороги ездили купцы, окруженные пуховиками и подушками, на Нижегородскую ярмарку. На самом краю длинного облучка, только касаясь его небольшою частью тела, сидел Чижов в желтом, с поднятым воротником, кафтане и меховой шапке, несмотря на теплую, почти летнюю погоду.

Тройка разношерстных кляч мелкой рысью вывезла меня за заставу. Я поблагодарил Бога, что кончилась мостовая, но не успели мы проехать и двух верст, как я пожалел мостовую.

— Неужели все время будет такая каторжная дорога? — спросил я.

— Еще хуже будет, — ответил ямщик.

И действительно, проехавши верст 10, я был совершенно разбит. Рыдван наш качало из стороны в сторону. Колеи по ступицу беспрестанно производили такие толчки, что мне обеими руками приходилось держаться за перекладины тарантаса. К довершению всего этого, попадавшиеся навстречу и попутные мужики, даже порожние, ни за что не хотели свернуть, несмотря на увещевания и брань моего ямщика, и каждый раз, когда приходилось выворачивать тарантас из колеи, я думал очутиться под тяжестью чижовского рыдвана. Наконец я не выдержал и выругал, погрозив палкой, ехавшего с пустой телегой мужика. Тот, тотчас же свернув, крикнул шедшему впереди около воза парню: «Сворачивай, Микитка, ишь палкой хочет».

— Что за скоты, — сказал я.

— Набалованы очень, — ответил глубокомысленно ямщик. Через несколько минут он остановил лошадей.

— Под гору-то слезете? — спросил он.

— Слезу, слезу, — крикнул я, обрадовавшись, что можно хотя несколько шагов пройти пешком.

Мы стояли около обрыва, обросшего справа и слева крупным хвойным лесом. Почти стеной спускалась дорога в долину; внизу текла небольшая речка, через которую перекинут был плохой узенький мост, а затем за мостом также круто, извилисто поднималась дорога кверху. Местность была очень живописна. «Нужно быть фокусником, - подумал я, - чтобы спуститься с такой горы и попасть на мост; малейший поворот вправо или влево, и полетишь с обрывистых берегов речки в такую пропасть, из которой уже живым, наверное, не выберешься».

— Прошлое воскресенье тут охота была, — сказал ямщик, указывая на правую сторону обрыва, — я какого-то енерала петербургского на охоту к барину возил. Четырех волков в ту пору придушили.

— Из ружья что ли убили?

— Нет, собаками душили. Ну уж и собаки, дуй их горой. Одного волка под самый почти тарантас загнали. Я стою эдак вот, смотрю, а черный кобель в ухо вцепился, так на нем и повис. Мальчишка сейчас подскакал, с лошади кубарем и палку волку в рот. Ах, черт тя дери, связал, у тарантаса бросил и шабаш, брат, а сам, значит, собрал собак на ремешок, на лошадь и поскакал кверху, туда вон.

— Много собак-то было?

— Кто ж их знает, — ответил он и стал спускаться вниз. Я пошел сзади.

— Ишь, чтоб те пристрелило! — ворчал он, дергая за вожжу белую пристяжную, которая жалась к кореннику, желая о припряг почесать шею.

До середины горы все шло благополучно, коренная упиралась и на спине держала весь этот грузный тарантас, но на самом крутом месте ей, очевидно, надоела эта непосильная работа, и она, недолго думая, пустилась со всех ног, увлекая за собой пристяжек. Напрасно почти лег Чижов в тарантас, подбирая наскоро вожжи. Тройка карьером несла вниз.

— Не попасть ему на мост, ни за что не попасть, — мелькнула мне первая мысль, и я благодарил Бога, что вылез из тарантаса. Когда тройка была уже близ речки, я невольно закрыл глаза.

Вдруг страшный треск. Тройка проскакала по мосту, и я уже увидал ее на другом берегу реки. Остановившись, Чижов слез с козел и поправлял покривившийся припряг и сиделку на кореннике.

— Ну, я думал, друг любезный, что ты полетишь вниз, — сказал я, подходя к нему.

— Зачем, — тут убьешься, — ответил он хладнокровно. — Ишь, гладкий черт, — продолжал он, указывая на коренника, — замотал башкой-то да и навскачь.

Долго мы молчали. Вдруг ямщик, повернув вправо, стал опять спускать с горы.

— Стой, стой! Я вылезу, — закричал я.

— Ничего, сидите, — ответил он. — Теперь лучше дорога-то будет, на проселок свернули.

— А еще далеко?

— Нет, верст шесть всего.

Через несколько минут ямщик обернулся ко мне:

— Трубочку закурить можно? — спросил он.

— Сделай милость — кури.

— Вот сейчас на гору поднимемся, увидим: барин дома ли. Чай, поди, на охоте, — прибавил он.

— Как же ты увидишь?

— А, значит, на дому такой шест пристроен и хлаг на шесте. Если хлаг висит — дома значит — это верно, а как за вороты — мальчишка сейчас на крышу и хлаг по веревке спущает.

— Дома, — сказал он, когда мы въехали на гору.

Я увидел невдалеке большой густой парк, а в середине - красную крышу, на которой развивался разноцветный флаг. Мы еще раз спустились под гору. Все исчезло: и парк, и дом. Проехав вброд маленькую речку, мы постепенно начали подниматься в гору, и перед нами открылся большой парк с роскошными столетними деревьями.

— Кобылы пасутся, — показал мне ямщик, увидав вдалеке ходивший табун. — Уж и лошади, такие животы, страсть, — говорил он, покачивая головой.

Мы въехали в тенистую аллею, затем круто повернули влево, проехали мимо каменных конюшен и других строений, выехали на большой двор и остановились у подъезда барского дома.

Десятка полтора собак, дворных, легавых и борзых, бросились с лаем на нас. Выскочило несколько человек и отогнали собак. Один борзой щенок, не желая угомониться и завывая, подняв кверху голову, продолжал лаять.

— Дома барин? — спросил я вышедшего лакея.

— Не могу знать-с. Сейчас камердинера пошлю-с.

Явился камердинер, которого я накануне видел около коляски. Он вежливо мне поклонился. - Барин дома-с. Пожалуйте. Только теперь они заняты. Возьми чемодан, - обратился он строго к одному из вышедших откуда-то разного вида людей.

Я посмотрел на часы.

— Больше четырех часов ехали.

— Скверная дорога, — сказал он.

— Адская.

Мы вошли в дом. Дом был старинный, барский, светлый, с высокими комнатами и большими окнами. Мне пришло в голову, что этот дом напоминал тот, про который наш знаменитый поэт сказал:

Почтенный замок был построен,

Как замки строиться должны:

Отменно прочен и спокоен,

Во вкусе умной старины.

Пройдя залу, которая заменяла столовую, мы вошли в большую гостиную. В середине была дверь на балкон, окруженный цветником с массою разнообразных цветов. Несмотря на изящество убранства, комната эта имела совсем нежилой, холодный вид. Через гостиную прошли мы в большую комнату с низкими диванами, простыми венскими стульями и письменным столом. На стенах развешаны были картины охотничьего содержания, над камином - большое зеркало. Сюда принесли мои вещи. Я отворил дверь балкона, который выходил во двор. Вид был красивый. Кругом большого двора парк; направо - флигеля, избы, конюшни, сараи и другие службы. Прямо против балкона - два небольших пруда, разделенные широкой плотиной; за прудом - громадные каменные конюшни, а дальше бесконечно тянется парк и кольцом огибает всю усадьбу. Перед конюшней несколько конюхов закладывали в беговые дрожки вороного рысака. На прудах полоскались утки. Много разнообразных собак и лежало, и таскалось по двору.

— Прикажете чаю или закусить угодно? — спросил меня камердинер. Я попросил рюмку водки.

— А главное, нельзя ли посмотреть лошадей и собак?

— Сейчас я Александра Васильевича пришлю, — сказал он.

Пока какой-то мальчишка в сером казакине со светлыми пуговицами подал мне умыться, и я переменял платье, в комнату вошел старик, - очевидно тот, кого камердинер назвал Александром Васильевичем.

Это был человек на вид лет шестидесяти, среднего роста, с белыми, как снег, волосами и такой же окладистой бородой. Красивые голубые глаза его сохранили блеск и имели тот приветливый взгляд, который сразу возбуждает к человеку симпатию. Умное и вместе с тем доброе лицо с правильными очертаниями внушало и доверие, и выказывало некоторую хитрость. Седую свою голову он держал немного набок. На нем был длинный, черный люстриновый пиджак, из бокового кармана которого торчал кончик маленькой трубки. Это был один из редких оставшихся экземпляров управляющего, воспитанного при, блаженной памяти, крепостном праве. Он низко мне поклонился; я подал ему руку. - Александр Васильевич? - спросил я.

— Так точно-с. Александр Васильевич Кругликов, — прибавил он. — Вы из Петербурга изволили приехать? — обратился он ко мне.

— Нет, теперь не из Петербурга. Вот что, почтеннейший Александр Васильевич, нельзя ли посмотреть собак и лошадей?

— С большим удовольствием — можно. Пожалуйте закусить, а потом и пойдем. Петрушка, — обратился он к мальчишке, который развешивал мое платье, — беги к Василий Егорычу, скажи, чтобы собак до меня не кормили, а Морозову скажи, чтоб проездку кончал, к выводке готовил.

— Слушаю-с, — ответил мальчишка, видимо обрадовавшись, что можно избавиться от дальнейшей уборки моего платья и, опрометью спустившись с балкона, побежал на противоположную сторону двора по направлению к конюшням.

Мы вошли в столовую.

На мой вопрос, охотник ли он, Александр Васильевич ответил, вздохнув:

— Травлю-с.

Когда старик подал мне стакан чаю, я спросил его:

— А вы выпьете?

— Стаканчик выпью, — ответил он и вынул из кармана большую деревянную табакерку, в которой оказался мелко наколотый сахар.

Зная хорошо, сколько интересного можно услыхать из уст такого старика-охотника, я старался вызвать его на рассказы. Долго мне не удавалось; наконец, предполагая, что, быть может, водка развяжет ему язык, я предложил ему рюмку.

— От роду ничего не пью-с, — ответил он мне и поставил рюмку на стол.

Я подал ему папиросу.

— Благодарю-с, — сказал он, взяв папиросу. — Я больше трубочку, к простому привык, — прибавил он скромно, указывая на торчавшую из кармана трубку. — Да сам не любит — барин-то, — сказал он уже шепотом, прикрывая рот ладонью.

— Я вон все к амбару курить-то хожу и рот после водой выполощу, так нет-таки услышат. Ты, говорит, опять этой дряни накурился. Трехрублевый табак покупали мне, сигары возили, только, говорит, брось эту гадость, махорку-то. А я привык, — без нее не могу, — кончил он, вздохнув.

Я хотел уже предложить ему идти на псарный двор, потеряв всякую надежду вызвать его на рассказы, как вдруг случайный мой вопрос сразу развязал ему язык.

— Я думаю, тяжело уж вам верхом-то ездить? — спросил я.

— Мне-то? — сказал он, как будто обидевшись. — Еще молодой-то за мной потягается, нет еще упачкается. По две недели травлю, только на ночь с лошади и слезаю. С двенадцати лет на лошади-то, — привык. В отъезжее за полтораста верст ездим, никогда в тарантас-то не сажусь...

И пошел мой старик.

Тут я узнал от него, что он несколько раз падал с лошади. Раз два ребра переломил, другой раз - руку. - А один раз, - прибавил он, - ничего не сломал, да хуже было. Головой треснулся; лису травил да в пеньки и попал. Шесть недель вылежал. Только вот теперь долго скакать не могу али в гору скоро идти - задыхаюсь. Доктор, этта, говорит, - вам, говорит, травить надо бросить, - и поп наш пристал: брось, говорит, Александр Васильевич - Как, говорю, бросить? двух веков не проживешь? - Конечно, говорит, не проживешь, доктор-то говорит. - Ну так как же, говорю, бросить-то? Только и живешь для того, чтобы потравить, а тут - бросай!.. А попа-то по-русски послал. Да нешто он, косматый, понимает - что значит травить-то? Как ведь веселит-то! Как его, косого черта, швырять начнут, - как веселит! Али волка увидишь, али лису травить начнешь.

— А нынешний год много волков взяли?

— Три взводка взяли, четырнадцать штук и с переярками, со всем. Теперь близко волков нет. В Васильеве тут у нас ушло два молодых, да должно быть далече свела, проклятая. Пять ночей Василий Егоров ездил, да нигде подвыть не мог, — увела должно далеко. Теперь в отъезжее пойдем — близко волков нет.

— А вы нынешний год сколько волков затравили?

— Я всего двух — сказал он скромно. — В понедельник под Зыковым переярка затравил, — прибавил он, вздохнув. — Пришли мы, значит, рано утром. Расставил нас Василий Егоров, объехал остров, подъезжает ко мне. Стойте, говорит, Александр Васильевич — берегите — не дыши, говорит. Место хорошее, — если молодой не попросится, переярок верно сунется. Я, говорит, барина хотел поставить на это место, да не пожелали: стали, говорит, в овраг на матерого. Стой, говорит, а я прямо на гнездо насяду. Я, говорит, логова знаю.

Мне хотелось спросить, кто это Василий Егорович, но я боялся прервать начатый рассказ.

— Вижу, Василий Егоров с Иваном в остров, — продолжал старик — поехали и выжлятники за стаей тоже. Только посунулись в остров-то — разомкнул Иван гончих. Выжловка Затейка добыла, слышу, Иван наваливает: к нему, к нему! Как заварит вся стая, так сердце у меня и замерло. Вдруг, слышу, Иван кричит: стой, стоять! — и рог выжлятникам сбивать подал. — Ну, думаю, неладно, на зайца натекли. Да и слышу далеко, а слышится — барин травят и стремянной на драку подает. Вижу — Морозов поскакал к барину-то. — Ну, думаю, матерого шумовым травят. Эх, черти, испортили дело. Только выскакали выжлятники, сбили стаю — и в остров. Слышу, Орало голос отдал. «К нему!» — кричит Иван. Гончие подвалили, — и рог по красному подают. Приподнялся я эдак на стременах-то, а сам и не дышу, так и замер. Вижу — сын мой, Николай, травит в гору, молодого, должно быть. Пират с Милкой так его и швыряют; да направо-то как взглянул, а на меня прямо в штык переярок... Прошу покорно!.. Леонтий стоит на горе да шапкой мне показывает, а я вижу, чего уж, да собаки никак не пометят, проклятые, за кустом-то. Как Победим пометил, я свору-то отдал, да и зачал травить, — ну-ка его, говорю. А Варвар, — черно-пегий кобель у меня на своре ходит, черт его дери — не пометил, да зря, дьявол, вправо и поскакал, не по собакам. Доехал Победим, как зачал его со Стрелкой швырять, да никак и не усилятся. Спасибо Варвар-то на перекоски и подоспей, в шиворот да и кубарем. Злобный кобель Варвар-то. Что же? Ведь стряхнул-таки, подлый!.. Да нет, врешь, погоди маненько... Варвар-то справился, да опять в шиворот. Стрелка за гачи, а Победим в ухо, ну и растянули. Мы вдвоем с Леонтием насилу на лошадь втащили, какая махинища!.. Весело, право весело — на что лучше, — прибавил он, улыбаясь. — А вы, значит, охотник? — обратился он ко мне с вопросом.

— Охотник, Александр Васильевич, охотник. Прежде и борзых держал, люблю потравить. Сколько же вы волков в тот день взяли?

— Пятерых — ответил он, вздохнув.

— Ну, а барин-то затравил матерого?

— П-р-о-т-ра-вил, — сказал он шепотом, приложив руку ко рту, как будто для того, чтобы никто не услышал. — Да нешто его, черта, скоро затравишь, матерого-то? Нет, погоди маленько!.. Стряхнет какая-нибудь хватка, стряхнет, подлец. Я вот сорок лет травлю, да только двух и видел, как затравили, и то нажравшись были, даже блевать начали, а собак перегадили. Ружьем брали — это точно. Кто это говорит, так, полагаю, зря болтают. Да не пора ли на псарный? Сам-то не скоро выйдет. Писать начнет, либо читать — шабаш, — сказал он, махнув рукой. — Пальто-то наденете?

— Тепло, Александр Васильевич, так пойду.

— Тепло-то оно точно тепло, а все бы лучше. Рассказывают, что хохол летом в шубе ходил. Ему и говорят, что ты, дурак, в шубе-то? а он: я, говорит, мерзлых видал, а пареных что-то не видел. — И старик захохотал добродушным, заразительным смехом. Войдя в коридор, он пошел на цыпочках и, указывая на затворенную дверь, мимо которой мы проходили, едва слышным голосом сказал:

— Кабинет, сам тут сидит. — Не заложить ли тележку? — спросил он.

— А далеко до псарного?

— Недалече, а побольше версты будет.

— Пешком пойдемте.

— Сюда-с, — сказал он. — А позвольте спросить, как вас звать?

— Петр Николаевич.

— Мы садом, Петр Николаевич, пройдем. И старик отворил калитку сада.

В это время подбежала небольшая серая борзая сучка, полукрымка и, поласкавшись, заложив уши, пустилась вперед.

— Моя Стрелка. Стрелка, на! — крикнул он. Сука на вид была неважная, но, не желая обидеть старика, я сказал:

— Хорошая сучка.

— Резва, — сказал он, покачивая головой, — ну и прутка.

II

Проходя хорошо вычищенными дорожками цветника с бесчисленными клумбами разнообразных цветов, мы пошли узкой тропой заросшего тенистого парка со столетними кедровыми деревьями и через березовую рощу вышли на окраину парка. Очутившись в чистом поле, я невольно остановился: вид был замечательный. Налево под горой текла серебристой лентой небольшая извилистая речка, на одном берегу которой живописно приютилась ветхая водяная мельница; наверху горы, на противоположной стороне, выглядывала из массы окружавшей ее зелени небольшая деревня, а немного правее, подальше, на высокой крутой обрывистой горе, густо поросшей сплошным дубняком с зелеными и ярко-желтыми листьями, на самом верху, видна была площадь, окруженная белой оградой с величественно стоявшей посредине белой церковью и высокой колокольней. Еще правее, среди бесконечных садов, раскинуто было большое село; с боку его - церковная ограда с полуразрушенными зданиями и большим храмом, окруженным кладбищем.

— Что это за село? — спросил я, указывая на разрушенные церковные здания.

— Упраздненный монастырь, — ответил старик. — А вон наш псарный, — прибавил он, указывая на видневшуюся прямо вдали небольшую сосновую рощу с деревянными зданиями, выкрашенными серой и красной красками.

— Какой чудный вид!

— Да, далече видно, — сказал, вздохнув, Крутиков.

Через несколько минут мы подходили к роще. Штук шесть или семь гончих щенков с лаем бросились на нас.

— Стой, стоять, — послышался детский голос из рощи и вслед за этим выбежал мальчишка с арапником и, прогнав щенков, снова скрылся в роще.

Мы подошли к выпуску. Около дверей выпуска стоял человек, на вид не более лет 50-ти, обросший рыжей, окладистой, с небольшой проседью бородой, высокого роста, отлично сложенный, широкоплечий, с необыкновенно умным выражением лица. Серые, хитрые глаза его так и пронизывали вас насквозь. Он был в черной короткой суконной поддевке, подпоясанной ремнем, с трубкой в зубах. Увидав нас, он быстро спрятал трубку, не погасив ее даже, в боковой карман. Рядом с ним стоял небольшого роста коренастый парень лет 20, в желтом суконном казакине, в ярко-красной с серебряным околышем фуражке и большим рогом через плечо. Немного поодаль два мальчишки, в точно таких же казакинах и фуражках, стояли с распущенными арапниками. При нашем появлении все сняли шапки, но никто не двинулся с места.

— Собак надо показать, Василий Егорыч, — обратился Кругликов к рыжему мужику.

— А барин не будут? — спросил он мягким, нежным голосом.

— Нет, они заняты.

— Иван, — крикнул Василий Егорыч, посмотрев на молодого парня сразу изменившимся строгим, твердым голосом, — давай гончих в рощу!

— Выжлятники! — прибавил он уже совсем грубым голосом и строго посмотрев на мальчишек, — отпирай выпуск, гончих в стаю, к рогу.

Видно было сразу, что это был настоящий придворный: умел и повиноваться, и повелевать. Все бросились к дверям выпуска.

— А вы доезжачим служите? — спросил я Василия Егорыча. — Наденьте шапку, — прибавил я.

Но он не послушался и стоял без шапки.

— Никак нет-с, — ответил он мягким приятным тенором. — Иван ездит доезжачим, вот этот парень, что тут стоял, а я ловчим езжу. Стар я, не могу — седьмой десяток уже пошел. Ну и хвор опять, простужен весь, ноги больно замучили, ревматизм значит, и от лошадей большое страданье имел. С лишком 40 лет выездил у графа Николая Петровича Апраксина выжлятником сперва и доезжачим да вот здесь у барина уж сколько лет. Известное дело — такая должность, всего примешь: по трое суток мокрый, не разувавшись, ну и под лошадями много раз бывал. Все видел-с, и теперь приходится на подвывке-с, всяко бывает, иногда тоже много примешь. Ну, а на лошадь теперь только по волку сажусь, а то с ружьем мне барин дозволяет; ни по зайцам, ни по лисе не езжу.

Я не верил глазам. Передо мной стоял знаменитый апраксинский доезжачий Василий Егоров. Сколько чисто легендарных рассказов слышал я от старых охотников об этом лихом артисте-доезжачем. Он слыл между охотниками не только знатоком своего дела, но даже почти колдуном. Я помню, мне рассказывал один почтенный старец-охотник, какой фурор произвел Василий Егоров, когда его выписали со стаей в Москву, во время коронации покойного Государя. О приездке стаи рассказывали чудеса. Я воображал, что он умер, и никак не думал увидать его на псарном дворе.

Я с каким-то немым удивлением смотрел на этого человека, так, как смотрел бы заядлый музыкант, если бы перед ним вдруг появился Моцарт или Бетховен.

— Так это вы, Василий Егоров, апраксинский доезжачий? — спросил я, опять-таки сомневаясь и не веря глазам. — Так точно-с, я самый. Давай скорей! — крикнул он Ивану.

Из выпуска показался Иван: у ног его штук тридцать гончих без смычков, сзади два выжлятника.

— Стоять, в кучу! — крикнул Иван, и вся стая сжалась в кучу. Небольшие, разношерстные гончие, с хорошими ногами и кверху загнутыми хвостами, далеко не отличались красотой. Разнообразие шерсти было удивительное: тут были и черные с подпалинами, и красные, и черно-пегие, и красно-пегие, а больше всего — неопределенно-мраморного цвета и серо-пегие.

— Какая у вас порода? — спросил я Василия Егорова.

— Давно уж мы помешали: вязали арлекинов с костромскими и с апраксинскими, — ответил он.

— Красоты в собаках нет, — заметил я.

— За красотой не наблюдаем-с. В работе зато хороши-с. Злоба и ноги при собаках, опять параты, на вынос все. Изволите в поле ехать?

— спросил он меня.

— Не знаю, я еще с барином не видался.

— Завтра можно выехать. Конечно, так будем говорить, волков поблизости нет, ну а лисичку где-нибудь застанем-с.

— Ну, а голоса как в стае-то?

— Голоса средственные... как сказать, есть и редкоголосые, есть и с заливом: вот сейчас, эта выжловка, вот, будем говорить, — этот выжлец, — начал он перебирать собак, показывая рукой.

— Параты? — спросил я.

— Не пеши-с. Пеших барин не любят. Сейчас и на веревку-с.

— Кто же у вас тут мастера-то?

— Мастера есть. Вот выжлец этот, — показал он, взяв у Ивана арапник, на черного с большими подпалинами головастого кобеля: «Громило» кличка. Вот «Будилка», серо-пегий, опять «Фагот», выжловка «Флейта», скорее всех добудет — полазиста очень. У нас полазу много, даже слишком много-с. По зверю опять все хорошо держат. Злобны собаки-с. Теперь борзых прикажете-с? — спросил он и тронулся вслед за Иваном с гончими в выпуск.

— А часто выезжаете в поле? — спросил я Кругликова.

— Как случится, зря, — ответил он. — Сядет иногда читать и не оторвешь. Самое-то время, а он — читать. Год дожидаемся этого время — точно зиму-то не начитается; а то другой раз недели на две затопят в поле и отдыху нет. Станешь говорить: собакам, мол, и лошадям отдохнуть бы надо. Ничего, говорит, отдохнут. А я так думаю, что это пустое дело — эти самые книги. Вот газеты я люблю читать: там про царскую фамилию часто пишут. А вы видели государя? — спросил он вдруг меня.

— Как же, несколько раз!

— А мне так не довелось, — сказал старик, вздохнув. Видно было, что это его очень огорчало. — Умрешь, да так и не увидишь, — прибавил он.

В это время молодой, высокий, статный мужчина вывел на своре трех борзых.

— Это сын мой, Николай, — отрекомендовал Кругликов, — с борзыми ездит. И он, указывая на собак, прибавил:

— За старшим кучером, за Василием Ивановым, эти собаки-то, да еще сучка, псовая, на дворе ходит — половая.

Два псовых больших кобеля, выведенные Николаем, - один полово-пегий, другой муругий - и серенькая сука не отличались особой красотой, недостатков было много: у одного был лоб широк и мало ребра; .другой был немного подуздоват и скамьист; ноги были хороши.

— Давай теперь твоих, Коля — сказал старик Кругликов. Крутиков привел двух густопсовых кобелей и псовую серенькую

сучку. За ним вышел и Василий Егоров.

Серо-пегая сучка была безукоризненных ладов - просто красавица. Я не обращал внимания на кобелей и любовался сукой.

— Кличка — Милка, — сказал старик Кругликов.

— Хороша, хороша сучка! — повторил я. — Щипец какой славный!

— А стоит как! — посмотрите, — начал Василий Егоров, — на ноготках, комочек — прибавил он, поднимая лапу суки. Ну, опять, правило в порядке-с, — добавил он, вытягивая хвост. Сучка-с резва и прутка-с, сука приятная. Опять же сила... в суке браковать нечего. Так считаю я, теперь это самая резвая свора.

— Моя резвее, — сказал старик Кругликов, сердито посмотрев на Василия Егорова, — и добродушное лицо его сразу приняло злобное, вызывающее выражение.

— Ну, я так полагаю, — возразил Василий Егоров, — что барская свора будет резвее, конечно еще щенячью скачут, что с них взять? Теперь так будем говорить, Василия Иваныча половая, думаю, выедет из-за ваших, ну, опять вот эта самая сука Милка...

— На словах-то все выедут, — перебил Кругликов, — а вот на деле-то, в поле-то потягайся.

— Покажите-ка ваших, покажите, Александр Васильевич, — сказал я, чтобы прекратить спор.

— Выведи, Коля, моих. Моей своры резвее нет, нет! — сказал утвердительно Кругликов. — Что теперь сучка, что Победим, ну а по зверю Варвар уж не спустит, — нет, погоди маненько.

Николай вывел на своре двух больших черно-пегих кобелей: одного псового - Победима, другого густопсового - Варвара. Победим был очень складный кобель с отличными ногами, хорошим наклоном и глубоким ребром, но щипец был не из лучших. Варвар был велик, но нескладен - то, что называется, крепко сшит, но неладно скроен.

— Хороши собаки, — сказал я, не желая огорчать моего старика.

— Прясловат кобель-то, — заметил Василий Егоров, указывая на Варвара.

— Прясловат, прясловат, — передразнил Кругликов. — До старости дожил, а ума не нажил. Где он прясловат-то? — Василий Егоров улыбнулся и покачал головой.

— У тятеньки ноги очень зябнут, — сказал молодой Кругликов, улыбаясь, — простужены, так вот на калоши Варвара берегут, калоши теплые будут.

— Ты лясы-то не точи. Лучше бы делом занимались! Говорил я — подмазать кобеля-то, — сказал старик, указывая на Варвара. — Вишь, бок зачесывать стал. У меня еще сучка есть резвая, да что-то не в себе. Ты Мятель-то к мясу пустил что ли? — обратился он к вышедшему из выпуска мужику.

— Пустил, Александр Васильевич, да плохо жрет что-то.

Таким порядком пересмотрели еще несколько свор. В числе других собак был полово-пегий, густопсовый, громадного роста кобель - красавец собой, собака выставочная, кличка «Лихой».

— Вот это так кобель, — сказал я, любуясь собакой.

— Старых ладов-с, — заметил Василий Егоров. — От наших апрак-синских собак. В барской своре была-с, первую осень в запасные пошла.

— Резва? — спросил я.

— Накоротке-с, — ответил Василий Егоров. — Выстрелит — промахнулся и нет его.

— От одной матери с моим Варваром, — сказал Кругликов.

— Ну, милый мой, — подумал я, — Варвару твоему до этой собаки далеко.

Выскочил какой-то красно-пегий хромой кобель.

— Отчего он хромает? — спросил я.

— А вон, — ответил Василий Егоров, указывая по направлению к выпуску, — барская свора изгадила. Такие черти: как протравил, сейчас на свору скорей хватай. А то, что попадет, то и в шиворот, своих и то не разбирают. Этта, мы с охоты шли, уж к псарному подъезжали, и сорвались они как-то со своры, а кобель был половой, — в запасе он, значит, состоял — и выскочи на грех... Как возрились — не успел стремянной-то и посунуться, а уж у кобеля кишки вон. Теперь в поле без своры и не думай ездить: овца, так овцу, корова, так корову. Тут как-то на Поленовском лугу корову порвали — еле стремянной отбил. И на псарном в особом выпуске сидят, намордников не снимаем, а то друг дружку перегадят.

Посмотрели запасных собак и все пошли в отдельный выпуск смотреть барскую свору. У выпуска встретил нас стремянной, малый лет двадцати, небольшого роста, здоровый, коренастый, ловкий, с необыкновенно живыми глазами, которые так и бегали из стороны в сторону. На нем был темно-серый казакин с зеленой выпушкой и отделанный узеньким золотым галуном; на голове - темно-зеленая фуражка с золотым околышем. Ловко держался он и коротко, но умно отвечал на все вопросы, вежлив был до тонкости. Видно было, что он прошел хорошую школу.

— Покажи-ка, покажи-ка своих, Арсюха, — обратился к нему старик Кругликов.

— Просим милости, Александр Васильевич, — ответил тот, делая под козырек. — Стрелку-то попридержите, в выпуск-то не пускайте.

— А разве они у тебя без намордников?

— В намордниках. Да как бы все-таки не помяли.

— Пошла, подлая, — отогнал Кругликов Стрелку, и стремянной отворил выпуск.

Два громадных псовых кобеля и поменьше их сука были так похожи один на другого, что различить их почти было невозможно. Темно-красные с черными ногами и тонкими, как карандаш, черными же щипцами - они были действительно хороши. Ребро, лапа, правила, черные мяса - безукоризненны. У одного только кобеля был невелик наклон.

— Как зовут? — спросил я, указывая на кобеля, который был побольше.

— Лиходеем-с, а это — Красавец, сучка — Красотка, — ответил стремянной.

— От каких они собак?

— От половой сучки, что вы изволили видеть, — сказал Василий Егоров, — а кобель петербургский, Азарной прозывался. Зимой дураки-то, — показал он на Ивана, — на волков выпустили. Шесть волков к псарному подошли, а они взяли да трех собак выпустили, ну а кобель был жадный, в отъем за ними и потянул, так кобеля и изгадили, а важный был кобель, — прибавил он.

— Хороши, очень хороши собаки, — заметил я.

— Это точно-с, все при собаках, — сказал Василий Егоров. — Конечно, еще щенки, не разделались. Щенячью скачут, что с них еще спросить? Ну, а кобели и сейчас по одиночке волков берут. Хватка — мертвая.

Мне не хотелось оторваться от этих собак, и я наверно не скоро бы ушел из выпуска, если бы не прибежал мальчишка лет десяти, который объявил, что барин просит кушать.

Старик Кругликов заторопился.

— Пойдемте, пойдемте, — говорил он мне.

— А щенков посмотреть бы надо.

— Нельзя теперь, нельзя, барин ждут.

— Завтра в поле? — спросил Василий Егоров, отворяя нам выпуск. — Должно быть в поле, — ответил Кругликов. — Неужели дома сидеть будем?

— Я вечером за приказаньем-то приду.

— Ладно, вечером.

Мальчишка побежал вперед полем, а мы со стариком пошли дорожкой по направлению к парку. Весь народ остался на псарном. Немного отошли мы, как послышался громкий позывной рог доезжачего.

— Собак кормить, — сказал Кругликов.

— Хороша свора у барина, нечего сказать, очень хороша, — сказал я.

— Известно — свора барская, — ответил старик, — выхолена, вычесана. У нас насчет барской своры строго. Барских всегда на воле держали, да этих чертей выпустить нельзя, злобны очень.

— Скажите пожалуйста, Александр Васильевич, у вас народу много, как вы их приучаете к охоте, теперь не крепостное право?

— С измалолетства живут, все почти с измалолетства. Который посмелее, ну и в охоту. Вот и стремянной, и доезжачий, и старший кучер, все мальчишками поступили, ну и живут.

— Пьют, я думаю? — спросил я.

— Пьют, — сказал равнодушно Кругликов.

— Ну, на охоте это уж плохо дело.

— Нет, в поле у нас не пьют. На деле никто не смеет. Сам страсть не любит этого баловства. У меня, говорит, пей, только не на деле. Вот и ловчий-то, Василий-то Егоров, какой пьяница, а в поле никогда, то есть ни-ни... Каждый день два столовых стакана утром и вечером получает. Порция это называется. Ну ему это все равно что воды выпить, ни в одном глазу. Вот когда дневки пойдут, ну запьет и барину уж не показывается.

Навстречу нам медленно шел N, впереди его бежал черный сеттер из породы гордонов.

Мы встретились. Я отрекомендовался.

— Очень рад, — сказал он, подавая мне руку.

Я напомнил ему о наших встречах и прибавил, что, может быть, он меня не узнает, так как в то время я служил в гвардии и ходил в военном мундире.

Он пристально на меня посмотрел и сказал: «Напротив, я вас хорошо помню: мы встречались в Петербурге и кажется в Ницце».

Я объяснил ему цель моего посещения.

— Вы охотник, очень рад, поедем вместе в поле. Завтра мы съездим куда-нибудь поближе. Волков уж здесь нет, но найдем лисиц, зайцев, а дня через три уйдем в отъезжее верст за полтораста. У нас там подвыто три выводка волков. Если один и сойдет, то двух наверно застанем.

— К крайнему моему сожалению, — ответил я, — больше двух дней остаться не могу. Мне необходимо еще пробыть один день в городе, а затем ехать в Петербург и заграницу.

— Очень жаль, — сказал он. — В таком случае мне не придется показать вам самую интересную охоту, охоту на волков. Что делать! Посмотрим собак на лисе и зайцах.

Я стал хвалить собак и в особенности его свору, затем перешел к виденной мною тройке серых и кончил наконец, восхищаясь местоположением его деревни. На все это он отвечал как-то рассеянно.

— Да, ничего, так себе.

— Большое у вас хозяйство? — спросил я, взглянув на клеверные поля, тянувшиеся направо и налево.

— Самое ничтожное, — ответил он, — да и земли здесь клочок. Только для конного завода пашу я, да вот для этих друзей, — кончил он, показывая на своего сеттера и на кругликовскую Стрелку.

Когда мы вошли в дом, стало уже темнеть. В ярко освещенной столовой был накрыт стол на два прибора. Крутикова, видно, за стол не сажали. Потом я случайно узнал, что его никак не могли приучить к употреблению вилки, которую он очень ловко заменял собственными перстами.

— А должно быть охотник ваш старик? — сказал я.

— Кругликов? — спросил хозяин и, не дождавшись ответа, прибавил: — Страстный. По трое суток с лошади не слезает. Если протравит в особенности волка или лису, ночей не спит и изыскивает всевозможные оправдания и себе, и собакам. Если же случится ему затравить зверя, целую неделю по десяти раз в день рассказывает, надоест. Неделю тому назад захворал он, повернуться не мог, спина болела. Умирать, говорит, собрался. Прихожу я как-то утром: ну как, говорю, Александр Васильевич?

— Плохо, — отвечает он мне слабым голосом, — пошевелиться не могу. Послышалось мне, — говорит он, — будто в рог седлать стремянной подавал.

— Да, говорю, Василий Егоров из орешников прислал, волков выводок подвыл. Место, говорит он мне, какое — царское, всех переберете.

Выхожу я минут через десять, подают мне лошадь, посмотрел я на охоту, вижу: Кругликов на лошади и свора в руках.

— Александр Васильевич, ты как забрался?

— Двое, — говорит, — сажали, насилу втащили.

Так весь день и не слезал с лошади, даже на привале.

— А хороши его собаки? — спросил я.

— Нет, так себе. Сука серая резва. Победима на первую осину повесить нужно. До чего доберется, все сожрет, от зайца ничего не оставит, лису даже жрет, ну а Варвар, я думаю, постарше нас с вами.

В это время подали кофе, сигары, коньяк и ликеры.

— Позови Кругликова, — сказал хозяин, обращаясь к служившему нам камердинеру.

Вошел старик с большой чашкой в руках.

— Наливай себе кофею, — сказал N и указал ему на стоящий ящик с папиросами.

Тот взял папиросу, налил кофе и сел поодаль у маленького стола.

— Как же, Александр Васильевич, завтра в поле что ли?

— Известно, надо в поле. Люди год ждут это время, а мы сидим.

— Завтра, завтра, старик, в поле. А Варвар как себя чувствует, как его драгоценное здоровье?

— Ничего, в духу — работы просит, зачесал только маленько.

— Я думаю, его осенью наверх поднять на веревке придется?

— Не знаю, — сказал старик вздохнув. — Да, на веревку, — прибавил он, — а на волков, небось, Варвар уж не спустит. Погоди маленько, только доехать. — Да вот доехать-то ему трудно.

— Ничего, доезжает, — вздохнув, опять сказал Кругликов. — Как бы еще молодым нос не утер.

— Где уж ему утереть на старости лет? Вот зайцев есть — это его дело.

— Жрет, — ответил Кругликов — ну на то арапник есть.

— Он недавно, — сказал хозяин, обращаясь ко мне, — двух русаков затравил, а привез одну голову.

— Сам я виноват, ей-богу, сам. Чумбур запутался, — и, вскочив со стула, он начал длинный рассказ о том, как чумбур попал на шип подковы, и он не поспел отбить русака.

Когда он кончил, я попросил его показать мне легавых собак. Мы пошли в буфетную.

— Подождите тут, Петр Николаевич, я сейчас их приведу.

Я сел на стул. У входных дверей стоял Василий Егоров и, видимо, чего-то нетерпеливо ожидал, переступая с ноги на ногу.

— Завтра в поле, — обратился я к нему.

— Дело доброе, — ответил он мне рассеянно и, обращаясь к возившейся около шкафа экономке, заискивающим голосом произнес:

— А я к вам, Татьяна Михайловна, уж вы меня не задержите-с.

— Вы за порцией, Василий Егорыч? Сейчас, — ответила она и, вынув из шкафа полуведерную бутыль, налила большой столовый стакан водки. Подавая его Василию Егорову, она сказала улыбаясь:

— Кушайте, Василий Егорыч, на здоровье кушайте.

— Вещь пользительная, хлебная, — ответил тот со вздохом и, взяв стакан, три раза перекрестился и начал тихо шептать, не спуская глаз со стакана. — Благословляю благословяше тя, Господи, и освящаю на тя уповающая.

Затем несколько слов я не мог расслышать, а кончил он так: «святого мученика Авраамия, Бориса и Глеба Владимирских Чудотворцев помилует и спасет нас, яко благ и человеколюбец».

При последнем слове он вытянул сразу, без отдыха, стакан, как будто там была простая вода. Закусывать не стал, а фыркнул громко носом и понюхал корку черного хлеба.

Обращаясь ко мне, уже совсем другим, веселым тоном, он сказал:

— Погода-то какая вольная, только в поле и быть-с. Ни мочи, ни ветру.

В это время вошел камердинер:

— Василий Егоров, к барину ступай за приказаниями.

— Сейчас иду, — ответил тот и отправился коридором.

Мне хотелось присутствовать при том, как Василий Егоров будет получать приказания.

— Где же Кругликов? — спросил я экономку. — Обещал показать собак да и пропал.

Та вышла из комнаты и, через минуту возвратясь, сказала:

— Он у амбара, старый хрен, трубку сосет и забыл про вас.

— Забыл, и вправду забыл, — говорил, входя в комнату Кругликов. — Закурился, — виноват, — сейчас приведу собак.

— Нет, мы потом собак посмотрим, а пойдемте лучше к барину, туда Василия Егорова позвали. — Они должно быть в кабинете, — сказал Крутиков и пошел вперед. Остановившись у затворенной двери, он постучал три раза.

— Ага, — подумал я, — и его научили европейским обычаям.

— Войдите, — послышался голос, и в это время Василий Егоров отворил изнутри дверь.

Мы вошли в большую комнату, освещенную лампой с синим абажуром и ярко горящим камином. Мебель была тяжелая, мягкая. Я сел в кресло, на которое указал мне рукой хозяин, оно так и обняло меня. Сам он лежал на кушетке с сигарой во рту.

Слабое освещение комнаты и падающий от камина свет придавали ей спокойный, фантастический вид. Масса книг в беспорядке валялась на столах, полках, окнах и даже стульях. На диване лежал манежный хлыст, английские шпоры и пара шлейфцюгелей.

Кругликов взял маленькую кочергу с бронзовой рукояткой и усердно принялся мешать в камине. Я закурил сигару.

— Нет, в Крутогорские не пойдем. Уймисты очень и велики — сказал хозяин, продолжая прерванный разговор.

— Велики — это точно-с, — произнес глубокомысленно Василий Егоров, стоявший у косяка двери, почтительно наклонив на бок голову. — Монастырские-с мелоча не взять ли? Я так думаю, на шатуна не наткнуться бы. Тут им переход из уймы-то. А лисичку, полагаю, наверно застанем-с.

— Вот это дело, мы их и прошлый год не брали.

— Да-с, тогда их без внимания оставили-с. — Пойдем в Монастырские.

— Слушаю-с, — произнес покорным голосом Василий Егоров. — А рано ли выходить будем-с? — спросил он.

— Да пораньше, часу в седьмом. Впрочем, тут недалеко.

— Недалече-с, успеем все выходить. Оно, конечно, пораньше-то лучше, собакам вольготнее будет, а время хватит, так и в угор бросить можно-с.

— А что у тебя на псарном?

— Все слава Богу-с; Мазурка сегодня шестерых пометала. Трех я отобрал-с, а троих забросить приказал. Да все какие-то муругие вышли и не разберешь.

— С кем вязал, с Крылатым?

— Никак нет, с Чародеем-с.

— В кого же муругие-то вышли?

— Не могу знать-с, сам не надивлюсь. Так полагаю, не по прежним ли вязкам.

— Говорил: с Победимом повязать, — вмешался Кругликов. — Были бы щенки.

— Боимся, Александр Васильевич, — сказал, улыбаясь, Василий Егоров. — Больно уж кровна собака. Очень уж хороших собак разведем.

Я любовался Василием Егоровым. С каким особым оттенком уважения в голосе говорил он с барином и как скоро менял его на саркастический тон, когда обращался к Крутикову. «Придворный, настоящий придворный», - подумал я. - То-то понимаете вы много, - произнес язвительно Кругликов. - Свою породу захаили и строгоновских бросили, все апраксинские. Вот ваши апраксинские: вишь каких щенков балбесов вырастили, - прибавил он, указывая по направлению окон.

— Еще дело темное, Александр Васильевич, может и скакать будут, — сказал Василий Егоров.

— Чему скакать-то? Мяса-то черные, посмотри, где они? Ребро опять, а лапа — что у нашего селезня.

Василий Егоров улыбнулся, покачал головой и ничего не ответил.

— Змейка в охоте-с — отдержать приказал.

— Забойки не видать?

— Никак нет-с. Зачесу нет. Вот только у Петрушкинова у хортого немного. Да вот у Александра Васильевича кобеля, у черно-пегого, ну у этого от старости, полагаю, осениста собака.

— От старости, от старости, — закричал горячась Кругликов. — От недосмотру, скажи лучше. Вот ты от старости больно врать стал здоров. Тоже много вы понимаете.

Мы улыбнулись, а Василий Егоров, видимо не желая продолжать ссоры, опять тихим, покорным голосом произнес.

— Жилейку-с повесить приказал-с.

— Это черно-пегую выжловку? За что? Она хорошо гоняла.

— Перечить стала-с. Ну а породы я от нее, как вам угодно, не чаю хорошей. Эти все кобылинские гонцы плохие, главная причина — ног нет-с.

— Я не заметил, чтобы она перечила.

— Не изволили видеть-с. А я вот уже третье поле все наблюдал за ней. Изволили в город уезжать, нарочно полстаи в проездку взял-с. Перечила и сильно перечила-с.

— Ну, туда ей и дорога.

— Кучерам какое приказанье будет? Тарантас один пойдет? — спросил Василий Егоров.

— Один. Ступай теперь.

— Спокойной ночи, — сказал Василий Егоров и, поклонившись низко, вышел из кабинета.

Кругликов, продолжая ворочать дрова в камине, ворчал про себя:

— Осенист, осенист... а где он осенист-то?

— Немолод, немолод, Александр Васильевич, — сказал N.

— Конечно, немолод, — согласился Кругликов, — а что в молодой-то собаке, коли она дрянь. Нет, намедни как переярка пришлось травить, как налетел в шиворот... — и старик снова рассказал со всеми подробностями, как Варвар взял переярка. — Небось не ушел, — кончил он, — погоди маненько.

Долго еще мы говорили, наконец я взглянул на часы и сказал:

— Через час сегодня вам бы нужно было быть на вокзале железной дороги.

— Вы это почему знаете? — спросил N, посмотрев мне беспокойно и пристально в глаза.

Только после этого вопроса я понял, какую неосторожность и даже глупость сделал. Делать было нечего, я должен был признаться, что услыхал случайно в коридоре разговор с провожавшим его знакомым, но при этом добавил, что ни имени, ни даже местности, откуда должна проезжать эта особа, я не знаю.

Через несколько секунд он вынул часы, посмотрел на них и надавил пружинку электрического звонка. Вошел камердинер.

— Позови ко мне стремянного и скажи там кучерам, чтобы оседлали скорее какую-нибудь лошадь получше.

— Слушаю-с, — ответил тот.

Хозяин сел писать письмо, я подошел к окну. Сентябрьская ночь была так темна, - по русскому выражению «хоть глаза выколи». «Куда в такую ночь поскачет стремянной, думал я, никакой дороги найти нельзя этими проселками, теперь из парка не выедешь». Пока я размышлял таким образом, вошел стремянной Арсентий, который утром нас встретил у выпуска. Видно было, что его не без усилия разбудили. Лицо было заспано, глаза морщились от света лампы, но он также молодцевато себя держал, как и утром. Довольно долго стоял Арсентий, пока N кончил письмо. Наконец он заклеил конверт, написал адрес, вынул свои карманные часы и, смотря на них, обратился к стремянному, который тотчас же выпрямился и прямо смотрел своему барину в лицо.

— Слушай, Арсентий, остается час двадцать минут до прихода поезда, нужно поспеть в город. Петр Иванович будет на вокзале. Найди его там, отдай письмо и скажи, чтобы непременно он просил ответа. Тут написано, кому письмо, — прибавил он, передавая ему конверт.

— Слушаю-с, — сказал тот громко.

— Он не может поспеть, — заметил я. В такую ночь 25 верст в час с четвертью не доскачет.

— Он поедет тропами, тут всего верст 18.

— Как не поспеет, — сказал, посмотрев на меня, Кругликов таким тоном, в котором слышалось: ничего ты, друг, не понимаешь. — Спать будет, так не поспеет. Ты на какой лошади поедешь? — обратился он к Арсентию.

— Гнедого иноходца седлают, — ответил тот.

— Смотри, нужно поспеть, — сказал строго хозяин.

— Слушаю-с, будьте спокойны — доставлю, — ответил Арсентий и быстро вышел из комнаты.

«Бедный стремянной, - подумал я. - Только охота, поле, постоянная верховая езда могут воспитать человека, способного по оврагам и рвам в непроглядную ночь проскакать в час двадцать верст».

— Однако, — сказал хозяин, посмотрев на часы, — пора и на отдых. Я пожелал ему покойной ночи и в сопровождении Крутикова пошел в приготовленную мне комнату.

Когда я разделся и лег в мягкую постель, то тотчас же крепко заснул.

В середине ночи я услыхал шум во дворе, звон бубенчиков и колокольчиков. Я встал с постели и подошел к балкону. В стеклянную дверь балкона видно было несколько фонарей, двигавшихся около стоявшей у подъезда тройки. Вообще по всему двору движение было сильное.

«Это кто-то приехал с поезда», — подумал я и снова заснул.

* Фи, какой ужас. — (франц.).

Вышеславцев Аркадий Сергеевич, 1895 год.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *


шecть + = 9

hogan outlet hogan outlet online louboutin soldes louboutin pas cher tn pas cher nike tn pas cher hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher woolrich outlet woolrich outlet pandora outlet pandora outlet