Берлога. Прекрасная книга о жизни медведей

«Меня всегда удивляла пластичность медведей... Этот огромный зверь похож на мешок со ртутью». Этот исключительно точный образ принадлежит В.С. Пажетнову (Мои друзья медведи. М. Агроптромиздат, 1985).

Книга написана ученым, и ее смело можно поставить в ряд лучших произведений мировой литературы о жизни животных.

Автор — биолог-охотовед, кандидат наук, поставил серьезную научную цель: поймать (ему удалось взять прямо из берлоги) чуть подросших медвежат и, находясь с ними в природе, проследить за их ростом, развитием и формированием их поведения.

Одна из задач исследования — разработка методики возвращения в природу зверят, лишившихся родителей и выращенных людьми.

С большим интересом читаем о том, как, отыскав берлогу, автор устроился неподалеку для многодневных наблюдений за жизнью зверей. Медведица же, вскоре обнаружив соседа, весьма решительно попыталась изгнать его: «...нас разделяло три метра, когда медведица остановилась, круто взрыв снег, развернулась и отскочила в сторону». Как и бывает с медведицами в подобных случаях, к берлоге она не вернулась.

Высокий профессионализм исследователя-полевика и ранее добытые им знания о поведении медвежьей семьи позволили В.С. Пажетнову заменить медвежатам мать. А это очень непросто, надо, например, знать, когда, зачем, на какое время и куда должна вести медведица — свое семейство. Подражая ранее изученным звуковым сигналам, обеспечивающим связь матери с детенышами, автор наладил отличные взаимоотношения со своими «косолапиками». Началась интереснейшая, трудная, полная загадок работа: три медвежонка, а с ними и автор свободно жили в лесу.

Так, с небольшими перерывами, продолжалось более полутора лет. За это время медвежата выросли, с ними случались всевозможные, отнюдь не придуманные автором приключения. В первую же свою осень медвежата самостоятельно устроили себе берлогу и благополучно в ней перезимовали.

Изо дня в день наблюдая за растущими, развивающимися медвежатами, пристально анализируя материал, В.С. Пажетнов узнал и талантливо рассказал в своей книге много нового из экологии и поведения медведя. Так, стало известно, что для формирования пищевого поведения медвежатам не требуется обучения через реакцию подражания, это врожденная адаптация. Автором установлены причины и механизм распадения медвежьей семьи, когда подросшие медвежата покидают мать. Оказывается, есть у них врожденный страх перед запахом медведя-самца, они убегают, когда он к периоду гона появляется поблизости.

Автор прекрасно справился со своей задачей, все что касается формирования поведения медведей, изучено впервые. Не менее важно, что он сумел рассказать об этом образно, просто и ясно.

С. Устинов, кандидат биологических наук

Январь. Срезу за поселком стеной поднимается дремучий лес. Высокие елки, прикрытые седыми шапками снега, выстроились в строгий непроницаемый ряд. Чуть в стороне толстая, в три обхвата, осина раскинула в вышине узловатые серо-зеленые ветки. Белокорая береза тянется вверх прозрачной вершиной, а между деревьями-великанами разбежались небольшие, в руку толщиной, рябинки, липы, клены, молодые курчавые елочки. В отдельных местах громоздятся стволы когда-то сваленных ветром деревьев. На старых вырубках молодые деревца согнулись до самой земли, придавленные тяжелыми комьями снега, намерзшего на них еще с начала зимы. Ветки их переплелись между собой, образовав непроницаемую чащобу. Где-то здесь, в лесных завалах с темными загадочными провалами между стволов или в непролазных молодняках, и выбирает себе «зимнюю квартиру» бурый медведь.

Осенью, в конце ноября, еще до того как выпадет снег, следы медведей исчезают — звери ложатся в берлоги. Лишь изредка на снегу можно увидеть характерные размашистые их наброды. То ли задержался незадачливый мишка у лоскута нескошенного овсяного поля или туши убитого лося, то ли спугнул его кто-то у мест зимней лежки — и бредет косолапый по лесу, ищет себе место для берлоги, оставляя за собой предательский след. Но и захваченный снегом медведь старается делать переходы во время снегопада или накануне пурги. Как и все дикие звери, он хорошо чувствует погоду и ошибается очень редко, так что выйти на его берлогу не просто — снег надежно заметает следы. Охотники всегда пользуются редкой возможностью — обложить по снегу место лежки медведя еще до выпадения снега, разбираясь в оставляемых зверем следах на размытой осенними дождями податливой земле.

Часто одни и те же медведи, если их не беспокоят, из года в год устраивают берлоги в определенных местах. Мне не приходилось наблюдать, чтобы зверь ложился в старую берлогу, хотя а других местах это бывает. Нередко новая берлога располагалась почти рядом с прошлогодней, и это помогало в ее розысках.

Весной покинутые медведями берлоги мы отыскивали по следам зверей, после того как они их оставили. Делалось это с целью изучения устройства берлог, а также для выяснения поведения медведя около берлоги.

Обычно медведи вылезают из берлог в середине марта, а уходят в конце этого месяца или даже в начале апреля, поэтому оставляют здесь много следов, помогающих разобраться в их поведении. Со временем мы знали места зимовий многих медведей, что значительно облегчало разыскивание берлог.

Пользуясь тем, что медведи приходили в такие места еще задолго до выпадения снега, я еще с осени старался определить занятость некоторых участков, осторожно пробираясь по звериным тропам и разглядывая медвежьи следы. Несколько дней кропотливой работы с бесконечными обходами подозрительных мест, осмотром троп, дорог, намытых дождями песчаных кос по овражкам и ручьям позволяли предположить возможное размещение медвежьего дома. Если такой работе сопутствовала удача и в один из очередных обходов зверь не обнаруживал за собой слежки, то зимой, внимательно проверив с собакой несколько осенних окладов, мы находили берлогу. Лайка — верный помощник при ее разыскивании. Но если в охоте на медведя особо ценятся медвежатницы, делающие крепкие — хватки по зверю и останавливающие его, то для отыскания берлоги нужна иная, более мягкая, но вязкая и настойчивая собака — берложница, которая, отыскав ее, не нападает на зверя, а роено и ритмично лает и хорошо отзывается на команду. Под такой собакой медведь лежит и, если осторожно отозвать лайку, не сходит с берлоги.

Был у нас западносибирский кобель по кличке Умка, с густой шерстью палевого цвета и черными, удивительно выразительными глазами. Пес этот оказался на редкость послушным в лесу, что вовсе не характерно для лаек, и был типичным берложником. Я ни разу не видел, чтобы он вскинул на медведя шерсть или сделал хватку. Зла на зверя у него не было. Найдя берлогу, он начинал звонко лаять, не подходя, однако, к ней ближе пяти-шести метров. Стоило подать команду, и пес послушно шел на поводок. Много берлог нашла эта собака, оказывая нам неоценимую помощь в работе.

Берлоги в здешних местах бывают верховые, то есть устроенные либо в зарослях молодых елочек, либо под комлем сваленного ветром дерева. В такой берлоге медведь обычно лежит не очень крепко. Бывает и так, что, подойдя вплотную, можно видеть, как из какой-нибудь щели торчит клок медвежьей шерсти. Сильно потревоженный собакой мишка иногда выскакивает из берлоги и делает бросок в сторону незваного гостя, но потом опять залезает в берлогу, а уж если увидит вблизи человека, уходит прочь за многие километры. Нас, конечно же, не устраивало, чтобы медведи уходили, поэтому у обнаруженной берлоги соблюдался целый ритуал особых предосторожностей: к ней мы подходили с северной стороны, так как чело — вход в берлогу — чаще располагается на южную сторону, а медведь лежит головой к челу; не приближались мы к берлоге и ближе 30 метров, а при подходе к ней пользовались различными укрытиями. При этом учитывались также сила и направление ветра и еще многие другие мелочи, которые могли бы повредить делу. В первый год работы мне удалось отыскать пять берлог, однако две из них сразу же опустели, потому что медведи меня увидели и, конечно, удрали, зато в трех остальных они остались лежать, и я имел возможность посмотреть весной на их следы и «квартиры», а одного медведя даже видел лежащим у самой берлоги.

Искать берлоги мы начинали глубокой зимой, когда зверь облежится, и выбирали для этого морозные дни — в мороз зверь менее чуток. По заранее намеченному плану я с собакой много раз пересекал один и тот же участок в надежде отыскать берлогу. Отработав в одном окладе, мы принимались за следующий. Пробираться по завалам трудно. Иногда и камусные, подбитые лосиной шкурой лыжи не спасают — скользят по надувам вбок, и тогда, проваливаясь в очередной раз в пустоту между нагромождением стволов, вздрагиваешь от изрядной порции колючего снега, попадающего за воротник. Через заваленные сугробами молодняки, кажется, вообще нельзя пролезть, но коль лежит через них маршрут и где-то теплится надежда на удачу, лезешь в это хитросплетение ветвей, а выбравшись с другой стороны и оглянувшись на пройденный путь, только удивляешься человеческим возможностям.

Уже неделю держался немалый для этих мест мороз — двадцать-двадцать пять градусов. Я шел старой лыжней в далекий квартал охранной зоны заповедника. Глубокий снег не позволял собаке рыскать по сторонам, и она плелась сзади, часто проваливаясь в снег по самое брюхо то одной, то другой лапой. Выбравшись, широко расставляла их, стараясь удержаться наверху, и шумно хватала широко открытой пастью морозный воздух, высунув от напряжения красный язык. Порой Умка порывался вырваться вперед, наступал мне на лыжи и, если я оборачивался, конфузился, виновато моргал глазами и вилял хвостом, всем своим видом показывая, что сделал это нечаянно.

В воздухе повисли мириады мельчайших снежинок, которые, поймав на себя лучик неяркого зимнего солнца, вспыхивали короткими искорками. Снег под лыжами скрипел, как старый пересохший хомут у плохо запряженной лошади, заглушая все звуки. Я остановился. Еще какое-то мгновение лес возвращал шум от лыж, а потом поразил стылой тишиной. Только где-то далеко-далеко взвизгивали полозья да изредка доносился крик возчика — по дальней дороге ехали на розвальнях. Не было слышно привычного писка суетливых синиц. Лишь в редком сосняке небольшого болотца, спрятавшегося в еловой гряде, деловито долбил шишку дятел. Но вскоре и он замолчал. Все попрятались от мороза. Однако в нашей работе мороз помощник — и мы тронулись дальше.

Добрались к намеченному для осмотра участку и принялись за работу, строго выдерживая направление по компасу, чтобы не сбиться с маршрута. Работа была нелегкой, и вскоре я разогрелся так, что часть одежды пришлось снять и уложить в рюкзак. Умка заметно устал и уныло брел следом за мною больше из солидарности, нежели по своей охоте. Я осмотрелся, подбирая удобное место для костра и отдыха, — после таких трудов кружка горячего чая просто необходима. Но вдруг Умка заводил поднятой вверх головой, сунулся вправо, влево, побежал к накрест упавшим стволам трех небольших деревьев, метрах в тридцати от того места, где мы стояли, понюхал под самым завалом и залаял звонко, весело. Берлога! Я был весь на виду, потому быстро пошел вперед и, спрятавшись за толстую осину, окликнул собаку. Умка лишь оглянулся на крик и продолжал лаять. Долгая толчея по снегу изрядно надоела псу, и он был рад случаю разрядиться. Пришлось резко подать команду: «Нельзя!». Умка как-то сжался, обмяк и следующая команда: «Ко мне!» — заставила его подойти. Я быстро накинул поводок, а собака уже вновь настраивалась на берлогу: уши встали торчком над лобастой головой, глаза горели азартом, пес напружинился, подался вперед, а хвост его, особенно крутой баранкой заложенный за спину, нетерпеливо подрагивал. Погладив собаку, я потихоньку отошел, достал нож и «потянул» затески к знакомому квартальному столбу — по ним в любое время можно безошибочно выйти на берлогу. Домой мы добрались уже ночью, когда на застывшем глубоком небе рассыпались гроздья ярких мерцающих звезд.

Вьюгами отпел февраль. Вторая половина марта — веселое время. Искристый снег щедро заливает солнце. Отряхнувшиеся ели и сосны распушили на солнышке свои мохнатые лапы, светятся бархатной зеленью. Березняк подернулся фиолетовой дымкой, а на полянке у ручья на самом солнцепеке зацвела верба. Цветки-шарики, покрытые нежным серебристым пушком, высвечивали изнутри теплым золотистым светом.

Мягкий мартовский снег комьями налипает на лыжи — никакая мазь не помогает, поэтому весной я хожу на камусных. Легкий ночной мороз к утру создает тонкую корочку наста, которая с хрустом проваливается под лыжами, звенит битым стеклом. К одиннадцати часам наст оттаивает и можно двигаться, не создавая особого шума. Подтаявший снег шипит под лыжами, сыплется крупной солью, тает на ремнях, обуви, насквозь пропитывая их влагой. И хоть наверняка знаешь, что будут еще и морозы, и холодный северный ветер со снегом, липкая сырость первого дождя, пробирающаяся во все закоулки одежды, — в это никак не верится под ясными лучами мартовского солнышка и теплого воздуха, гуляющего меж шершавых стволов деревьев. В такую пору весь лес как бы выносит приговор зиме, встречая наступающую весну.

Еще зимой в тридцати метрах от берлоги, у толстого ствола старой осины я устроил скрадок, воткнув в снег несколько густых еловых веток, которые притащил от просеки. Теперь каждый день, как только оттаивал наст, я приходил сюда, располагался в скрадке поудобнее и в бинокль наблюдал за берлогой. Лыжи снимал, чуть не доходя до своего укрытия, и на них клал потрепанную одностволку двенадцатого калибра, которую в заповеднике за громкий выстрел и сильный бой окрестили «сорокопяткой». Рядом с осиной на всякий случай торчком ставил в снег охотничий топор с узким лезвием и длинной ручкой.

За долгие часы наблюдений я изучил все ближайшие деревья, причудливые узоры на их коре, наросты, необыкновенно изогнутые сучки, напоминающие каких-то сказочных чудовищ, и каждый раз, усаживаясь на дежурство, беззвучно, про себя, здоровался с ними, как со старыми знакомыми. Снег около деревьев, росших на открытых местах, протаял кольцами до самой земли и оттуда вызывающе топорщились зеленые листики брусники. Соринки, веточки, откуда-то затащенные ветром листики, нагреваясь от солнышка, тонули в снежных колодцах. Иногда набегал свежий ветерок, волнами перекатывал потеплевший воздух, весело шумел в елках, сорил на снег отмершей, почерневшей хвоей и убегал, путаясь в сучках и ветках деревьев. К четырем часам дня солнце клонилось к закату. Из посиневших кустов выползал мороз и принимался сковывать осевший за день снег — готовил к утру новый наст. Я спешил покинуть свое укрытие, чтобы не скрипеть лыжами по подмерзающей лыжне и не беспокоить медведей.

Уже на второй день наблюдений стало ясно, что в берлоге лежит медведица с малышами. Несколько раз оттуда слышалась какая-то возня, а однажды удалось ясно различить урчание, которое издают медвежата при сосании. Это очень своеобразный звук, его ни с чем не спутаешь. Однако, сколько я ни всматривался в завораживающее чело берлоги, кроме гнилушек, втоптанных в грязный снег у самого входа, и нескольких крючковатых корней с обгрызенными концами, ничего не рассмотрел. Иногда мне казалось, что в глубине черной дыры что-то шевелится, но что именно, я не мог разобрать. Иногда в полдень медведица выползала из берлоги, изгибаясь всем телом. Казалось удивительным, как такой большой зверь мог пролезть через маленькую дырку-чело. Выбравшись из берлоги, медведица энергично встряхивалась, прогибала спину, потягивалась и начинала прислушиваться, опустив косматую голову к земле и уставившись в одну точку, или поворачивала ее из стороны в сторону, насторожив круглые, широко поставленные уши. Убедившись, что опасности нет, она подвигалась к стволу сухой ели, стоявшей тут же, в двух метрах от чела берлоги, и усаживалась в протаявшую снежную ямку напротив солнца. В бинокль хорошо было видно, как она довольно щурилась, подслеповато моргала маленькими глазками и, задирая вверх морду, смешно ворочала черным, как печеная картошка, кончиком носа — нюхала приносимые ветром лесные запахи. Через 8-12 минут она поднималась, делала несколько неторопливых шагов к берлоге, разворачивалась и, чуть изогнувшись, беззвучно исчезала в ней, влезая задом наперед.

Прошло одиннадцать дней. Четыре последних дня я не ходил к берлоге, так как дул северный ветер, а скрадок располагался с северной стороны от нее, и я боялся, что мой запах, более чем само присутствие, может повредить наблюдениям. Но судя по приметам, погода испортилась явно надолго, и я решился все же побывать на своем наблюдательном пункте.

Холодный, сырой ветер дул рывками, гоня по небу низкие рваные облака, из которых сыпались то крупа, то мелкие капли дождя вперемешку со снегом. Поглубже нахлобучив капюшон, поплотней запахнув полы куртки, я уселся в скрадке, с тоской поглядывая на серое небо. Вездесущие капли, бросаемые во все стороны порывами ветра, попадали на линзы бинокля, их то и дело приходилось протирать, и я вынужден был убрать его в футляр. Из берлоги дважды были слышны похожие на стон звуки, негромкая возня, но потом уже ничего нельзя было разобрать из-за шума леса. Медвежата хоть и тихо ведут себя, но один-два раза за дежурство все же удавалось слышать их «мурлыканье». Мне показалось, что-то изменилось у берлоги, было как-то тревожно, но я твердо решил отсидеть положенное время. Совсем неожиданно звонко щелкнул сломившийся сучок! У берлоги взметнулись вверх комья снега — и в следующий миг я увидел зверя! Медведица казалась круглой, огромной от вздыбившейся шерсти. С каким-то хрюканьем, перекатывающимися прыжками она бросилась в мою сторону! Я вскочил. Еще ничего не сознавая, схватил топор, неистово заколотил им в ствол осины и закричал, перемежая слова, которых и сейчас не помню, с воплями! Нас разделяло три метра, когда медведица остановилась, круто взрыв снег, развернулась и отскочила в сторону шагов на двадцать. Чуть постояла, как бы раздумывая, а потом, резко крутнувшись на одном месте, с дьявольским шипением и кашлем вновь бросилась ко мне. Выражение морды я не разобрал. Запомнились лишь толстый мясистый нос с двумя дырками и вытянутая треугольником верхняя губа. Я вновь заорал, срывая голос и размахивая топором. Не знаю, что подействовало, — то ли мой голос, то ли вид, но медведица свернула в сторону, отбежала на 10-15 метров, обошла меня сзади и, разгребая мокрый снег, скрылась в чаще.

Не сразу я поставил в снег топор, с трудом разжав прилипшие к топорищу пальцы. С усмешкой посмотрел на мирно лежащее ружье, до которого, конечно, не смог бы дотянуться вовремя. Повернувшись на онемевших от напряжения ногах, сел на лыжи и еще раз посмотрел на развороченный медведицей снег, лишь теперь по-настоящему оценив ситуацию. Страха не было, испугаться я не успел, но по телу разлилась неприятная тяжесть. Вспомнил, что перед самым нападением что-то писал в дневнике. Поискал его глазами и не нашел. Порылся в снегу и поднял его, весь слипшийся, с пересыпанными снегом страницами. Тут же про себя отметил, как важно вести записи простым карандашом — его не смывает водой, отыскал последнюю страничку записей и посмотрел на часы. Между временем, отмеченным в дневнике, и временем на часах было разницы всего несколько секунд.

Обычно стронутая с берлоги медведица оставляет свое потомство и не возвращается к нему, но мне не очень верилось в это и, выстрелив вверх два раза «для острастки», я встал на лыжи и пошел к палатке. Нужно было собраться с мыслями и хорошенько обдумать сложившуюся ситуацию.

В наши планы не входило изъятие медвежат из берлоги, так как проще было отловить их, после того как семья выйдет «в большой свет». Случайность вносила свои коррективы в первоначальные планы. В случае, если медведица не вернется к берлоге ночью, представлялась возможность получить медвежат, еще не знакомых с окружающей обстановкой, что казалось более интересным с точки зрения намеченного опыта. Медвежат я решил взять на следующий день: они уже достаточно подросли, и за ночь с ними ничего не может произойти, да и время лютых морозов уже прошло.

Ночь спал плохо. Едва стало рассветать, как я уже шагал в ближайшую деревню за провизией для малышей. Молока мне согласилась дать одна сердобольная хозяйка, которой мой вид показался неважным, бутылку нашел без особого труда, а соски взял в медпункте, отбиваясь от шутливых нападок местной медички, согласившейся ради моей просьбы открыть свое заведение раньше времени. В полдень я был уже на месте. Палатку перенес поближе к лесу и подальше от дороги, по которой давно никто не ездил, но мог пройти трактор. Из палатки все убрал, а невдалеке сделал навес для продуктов и вещей. Готовил дрова, место для костра и делал еще много всяких мелких дел, чтобы потом исключить у палатки лишний шум и меньше беспокоить непривычными звуками медвежат. Лишь в четвертом часу дня мне удалось выбраться к берлоге.

Подходя к медвежьему жилищу, я вел себя крайне осторожно. Сначала по большому кругу обошел место, где располагалась берлога, и отметил, что выходной след был, а входного не было. Однако я знал, что медведица могла пройти к берлоге по старым лосиным следам, которые встречались здесь во множестве, обтаяли от солнца и промерзали за ночь так, что утром свободно выдержали бы ее вес. Могла она пройти к берлоге и по стволам упавших деревьев, громоздившихся повсюду. Поэтому долго смотрел на берлогу в бинокль, обошел ее еще раз совсем рядом и, лишь убедившись, что медведица не приходила, сбросил лыжи и, встав на четвереньки, заглянул внутрь. В нос ударил хорошо знакомый медвежий запах. Вначале ничего нельзя было рассмотреть, но постепенно глаза привыкали к темноте, и я увидел грязный, засыпанный гнилушками пол, обгрызенный ствол трухлявой березы, перекрывающий вход в берлогу, а в самой глубине камеры рассмотрел черный шевелящийся комочек. Стоило мне только протянуть руку, как комочек фыркнул и исчез. Пролезть в чело я не смог, поэтому решил раскопать снег сбоку камеры и отсюда добраться до медвежат. Осмотрев еще раз берлогу с боков, я обнаружил дыру, через которую медвежата уже вылезали наружу, — на снегу отпечатались грязные кругляшки их лапок. Орудуя лыжей, расчистил снег — и взору представились три перепуганных дрожащих малыша. Забившись в дальний отнорок, они жались друг к дружке. Раскапывая снег, я перекрыл им отступление в камеру берлоги.

Спокойно, по одному я достал шипящих, фыркающих малышей и, положив их в рюкзак, стал рассматривать. Один, головастый, крепкий, смешно таращил глаза, вся шерсть на нем поднялась дыбом, и от этого он был похож на шар, на шее виднелось несколько белых волосков. Второй медвежонок, несколько меньших размеров, медленно ворочал круглой ушастой головой, весь вид его больше выражал любопытство, чем страх, — это была, как потом выяснилось, самочка. На шее у нее было небольшое, с пятак, белое пятно. В самый угол обширного охотничьего рюкзака вжался третий — маленький, тонкоголовый, щуплый, дрожащий, с широким белым воротником, кольцом опоясавшим тонкую шейку. Черные бусинки его настороженных глаз неотрывно следили за каждым моим движением. Стоило протянуть руку, как он еще сильнее припадал ко дну рюкзака и замирал, тогда как первые два фыркали, делали страшные кособокие позы, расставляя лапки, вооруженные тоненькими острыми коготками, совсем как взрослые медведи. Я не стал беспокоить малышей долгим разглядыванием, завязал рюкзак, сделал необходимые обмеры берлоги и зашагал к палатке. Теперь у малышей должна начаться новая жизнь.

В. Пажетнов

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *


+ 4 = вoсeмь

hogan outlet hogan outlet online louboutin soldes louboutin pas cher tn pas cher nike tn pas cher hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online hogan outlet online louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher woolrich outlet woolrich outlet pandora outlet pandora outlet